Изысканный, вероломный, харизматичный злодей — таким Евгений Шварц часто предстает на экране. Он признается, что подустал от этой краски и намерен заявить о себе в ином качестве. И первый шаг — дебют на сцене Театра имени Ермоловой. О трансформации «коварного подстрекателя» в тонкого ценителя прекрасного — в интервью журналу «Атмосфера».

— Евгений, вы родились в теплом Краснодарском крае. Детство было солнечное во всех смыслах?

— Мне кажется, у всех этот период вспоминается яркими вспышками, у меня это запахи скошенной травы, осенних листьев, сладкой ваты, голос мамы. И я рос вовсе не тихим ребенком, а хитрым, коварным подстрекателем. Вредный рыжий мальчишка из «Ералаша», который учил всех плохому, это был я. То есть являлся инициатором разного рода проказ вроде драк и даже воровства. Специально доводил отдельных сверстников, измывался, был таким главарем буллинга. Я тогда представлял себя буквально президентом мира, которому все дозволено, и мне море было по колено. Постепенно, к юности немного исправился, но до этого мама намучилась: она меня одна воспитывала. Кровушки я ее попил в свое время, признаюсь, как и всем школьным педагогам. Правда, относились они ко мне благосклонно, нянчились со мной, поскольку я был учительский сын — мама вела уроки пения. История музыки теперь эта дисциплина называется. Сейчас дети все меньше и меньше поют в учебных заведениях.

Фото: Полина и София Набока

— Но вы-то пели! И мама наверняка влюбила вас в это искусство, верно?

— Понятно, что я чуть ли не с младенчества находился в этой стихии, меня приобщали к классике, уже довольно рано я легко отличал Баха от Моцарта, также знал и довольно редких композиторов, очень много слушал различных произведений, но в подростковом возрасте начал протестовать, стал фанатом рока, сначала сложного, с красивыми гитарными партиями, а затем все примитивнее, докатился до «Короля и Шута». Так что во мне мирно сосуществуют Шуберт и Михаил Горшенев. (Улыбается.)

— А сегодня свое музыкальное развитие как-то рассматриваете?

—  Я умею играть на фортепьяно, на гитаре. У меня приличная база, и я способен без проблем освоить любой инструмент, если понадобится. За исключением духовых, пожалуй. Что касается вокала, то тут да, был бы не прочь стать исполнителем. То есть я скорее хотящий, чем всерьез поющий.

— Раньше вы были заводилой, а теперь признаетесь, что не тусовщик, а домосед...

— Трансформировался. Повзрослел, возможно. Раньше нравились компании, а сегодня я плохой друг — ресурса нет на это. Возможно, превращаюсь в дрянного человека, но явно становлюсь менее внимательным к близким. Меня это пугает, но истина в том, что сейчас я эгоистически сосредоточен на себе. Этап такой — аккумулирую энергию в одиночестве. Рефлексирую, критикую себя, никогда не бываю доволен сделанным, страдаю от синдрома самозванца, как все творческие люди, это нормально, иначе никак.

— Но однажды вы однозначно решили для себя, что актерство — ваш путь?

— Да, и мой посыл миру — заниматься только любимым делом, и даже если мой сын лет через пятнадцать заявит, что намерен стать слесарем, поваром или ландшафтным дизайнером, я ему скажу, что это классно, и буду лишь помогать. Точно не стану запихивать сына во все кружки разом, буду следить за его настроением. Ни в коем случае нельзя заставлять детей делать то, что им претит. Можно записать на музыку, например, дать пару лет на осознание, насколько это близко, и если нет, то не настаивать. Вот я сначала обучался игре на фортепьяно из-под палки, потом втянулся, понравилось, а затем, после очередного всероссийского конкурса пианистов, в котором я участвовал, увидел высочайший уровень ребят-­ровесников и понял, что не место мне здесь — не обладаю необходимым талантом и усидчивостью. Надо либо быть лучшим в своем деле, либо из него уходить.

— Вы молодой отец, расскажите о сыне.

— Ему год и восемь месяцев. И он явно мутным пареньком будет. (Улыбается.) Он спокойный, внимательный — в маму, в меру ленивый, со здоровым пофигизмом, осторожный, со специфическим взглядом на мир — в меня. Думаю, будет способен доводить окружающих до исступления. Но пока — малыш. Все свободное время я провожу с ребенком — гуляю, купаю, играю, и мне все это не в тягость, а в радость. Здорово наблюдать, как он развивается. Сына мы назвали Феликсом. Шутим с женой, что когда тебя зовут Феликс Евгеньевич Шварц, жизнь профукать нельзя. (Улыбается.)

— В интервью вы себя не щадите всевозможными эпитетами — обзываете пассивным, мотивацию, мол, у вас рождает только приличный гонорар. Это все правда?

— Я разве такое говорил?! Нет, далеко не всегда все определяют деньги, хотя я их люблю. (Улыбается.) Но я совсем не шопоголик, у меня не так много вещей и на технику не спускаю средства. Конечно, художник не должен быть голодным, он должен быть уверенным в завтрашнем дне. Материальное состояние должно быть достаточным, чтобы не тревожиться, а работать. Это идеальный вариант, к нему надо идти.

Фото: Полина и София Набока

— Крупные покупки вроде квартиры или загородного дома у вас имеются в планах?

— Это не самоцель, а лишь одна из граней любого мужского сознания, что нужно заработать на машину, на жилье для семьи, воспитать сына, посадить дерево и обеспечить близких всем необходимым. Пока мы с женой абсолютно жители мегаполиса, но вот спросите меня через неделю, быть может, я стану думать о природном ландшафте за окном и добром золотистом ретривере. Но, кстати, я не так чтобы чрезмерно заточен на деньгах, художественная составляющая жизни мне очень важна. Честно скажу, что мне грустно, когда снимаюсь в плохих картинах. И в этом случае да, большой гонорар решает, когда уже ясно, что ничего интересного не выйдет, а другой работы пока не предлагают. Но настоящее искусство в приоритете, понятно, а статус, когда ты можешь выбирать, надо заслужить.

— Приехав в столицу, вы сразу поступили аж в четыре театральных московских вуза, но выбрали ВГИК, курс Игоря Ясуловича. На кино были настроены?

— Нет, я не видел себя актером только на экране. Наоборот, грезил театром, и как раз особенно ВГИК для себя не рассматривал, поскольку также был уверен, что это институт для киношников. На самом же деле актерская школа повсюду похожая и определенной специфики не существует. Вот только в последнее время во ВГИКе появилась пара под названием «актерская работа с камерой». У нас этого не было, мы чуть больше были знакомы с камерой, нежели ребята из других театральных вузов, только лишь по причине того, что режиссеры нас звали в свои дипломы и курсовые. И в студенческих работах снимались мало, по мере того, как нас отпускали. И даже наш мастер Игорь Николаевич утверждал, что везде учат одинаково и, как говорится, «имеющий карманы да положит». Между прочим, на съемочных площадках я скорее встречаю коллег вовсе не из родной альма-матер — там полно выпускников ГИТИСа, Щуки, Щепки, Школы-студии МХАТ. Во ВГИКе, откровенно говоря, не слишком сильные были актерские мастерские, вот кроме моей.

— Думаю, что вам еще надо было оказаться в этом учебном заведении затем, чтобы на операторском факультете встретить будущую супругу — Софию Набоку. У вас же студенческий брак, получается?

— Ну, поженились мы с Софьей после выпуска, а познакомились да, еще во время учебы. На втором курсе меня ее сестра-близняшка Полина позвала на фотосессию, после которой мы стали общаться, и только где-то года через два начали друг к другу присматриваться.

— Влюбились вы в одну из сестер. Они очень разные? Полина теперь ваша золовка?

— Точно, золовка — змеиная головка. (Улыбается.) Полина и Софья очень похожи, и долгое время я боялся называть их по имени, чтобы не спутать. С возрастом отличий появляется больше, и они гармонично друг друга дополняют. Скоро вот начнут снимать полнометражный фильм по книге «За несколько лет до меня», которую написали тоже вместе. Она о девочке­-подростке, которая переживает кризис своей семьи на фоне развала СССР.

— По-родственному вас уже вовлекли в процесс?

— Позвали, но это не совсем моя роль. Есть актеры гораздо более подходящие.

— К слову, вы сценариями на досуге не балуетесь?

— К своему счастью, я довольно глупый человек, хотя и креативный. Идеи возникают, я сажусь, их накидываю, но дальше синопсиса дело не идет. Просто физически не способен все досконально прописать. Не осиливаю. Но и не рвусь я везде.

Фото: Полина и София Набока

— Творческую семью часто представляют богемно: вечерние застолья, бесконечные разговоры об искусстве, минимум быта. У вас все так?

— Именно. Даже шампанское по утрам было, но до рождения Феликса. И здорово все-таки, что жена у меня не актриса. В актерском браке, как ни крути, присутствует элемент соперничества, когда один более востребован в индустрии, другому сложно бывает это принять, оставаясь в тени. Я вижу это на примере своих знакомых. Мы же по натуре существа все равно немного завистливые, и сложно справиться со своими эмоциями, когда ты сидишь без работы, а у второй половины — успех. А когда из разных сфер, намного все проще — поддерживаем, высказываем свое мнение.

— А все-таки, быт вас не отягощает?

— Я не особенно бытовой человек. Не свинтус, хотя жена бы с этим поспорила, но и не аккуратист — трудно придерживаться порядка. Гораздо приятнее играть в видеоигры или часами смотреть кино. У нас работа — она же и хобби. Когда «болеешь» профессией, она не отпускает. Так что я счастливый. Для меня даже отдых ассоциируется с поездкой в экспедицию. Прекрасно хорошо выспаться после смены и потом опять на трудовую вахту. Поверьте, я не утомляюсь и хочу работать еще интенсивнее.

— В данный момент у вас много съемок?

— Достаточно в производстве. Но я бы особенно отметил сериал «Восточная дорога» режиссера Марада Абдель-Фаттаха. Это времена Рюрика. Там играют Алексей Серебряков, Даша Верещагина, Михаил Евланов. Очень интересный исторический материал. Мой герой — первый христианин на Руси, немец, идущий в Константинополь, который сталкивается с варварами. Приятно, что режиссер изначально наметил меня на роль и я не проходил кастинг. А подобного рода проекты замечательны тем, что есть возможность окунуться в прошлое, исследовать эпоху. Благодаря профессии я получаю подробные знания и тут недавно даже держал разговор относительно Екатерины Второй, Елизаветы и был приятно удивлен, что, оказывается, неплохо разбираюсь в перипетиях дворцовых переворотов с именами и датами. Так что специальность развивающая, расширяющая кругозор. Конечно, она больше про чтение, нежели про другие навыки. Танцевать, фехтовать, держаться в седле — пожалуй, это традиционное.

— В вашей фильмографии немало эксцентричных персонажей благодаря вашей чрезмерной иллюстративности, любви к декадансу, к тому же Вертинскому. Очень ярким получился тот же Карл XII в сериале «Государь» или Бартенев в «Плевако».

— Все это во мне есть, но возникло желание от этого немного отойти. Отыскать в себе другую грань, поменяться, притушить темперамент. Я это умею, но от меня хотят эксцентрики, очевидно, неплохо она выходит. Единственное, жаль, что десять лет эксплуатируют одну мою яркую краску, а у меня есть еще. Я отдаю себе отчет, что фактура многое диктует, но твердо настроен разнообразить палитру. Прямо сейчас мечтаю о выдержанной драме и интеллигентной, тонкой роли без эскапад и идиотизма в глазах. (Улыбается.) Загадываю сыграть Евгения Онегина и Эраста Фандорина. Есть внутренняя убежденность, что я их сделаю как никто другой.

— Как-то вы сказали, что актеру надо не играть литературу, а быть ведомой собакой. Склонны доверять режиссеру?

— Послушайте, но никто же не отменяет самостоятельные поиски, внутреннюю работу перед началом проекта. Наполнить себя — это гигантский труд. Следует много информации почерпнуть, чтобы интуитивно понимать героя и не ошибаться.

— В этом году вы вышли на сцену Театра Ермоловой в спектакле «Гастроли в Ленинград» режиссера Талгата Баталова по пьесе Рината Ташимова о первом выступлении труппы Everyman Opera c оперой Джорджа Гершвина «Порги и Бесс» в Советском Союзе. В составе американской делегации был тогда Трумен Капоте, который потом написал известный очерк «Музы слышны», и вы воплощаете как раз его. Как вам роль?

— Уникальная. Притом что как с человеком ни внешне, ни внутренне у нас с ним нет совпадений. Трумен был одиноким, болезненным, тревожным, с кучей проблем. Я не такой — попроще. Органика у нас различна, и хотя первоначально я пошел по пути его изображения, скоро осознал, что не натянешь сову на глобус. Если актер Филип Сеймур Хоффман, сыгравший Капоте в биографической ленте и получивший «Оскар», был на него похож хотя бы, то я — никак. Поэтому пришел к выводу, что надо играть Трумена таким, каким он себя представлял, — высоким, худым, молодым, красивым. (Улыбается.) Как только впустил в себя эту мысль, попробовал, у меня все сошлось. Ясно, что это не каноничный Капоте, но у меня и не стояло такой задачи. Главное — это тема одиночества, что какими мы бы ни были павлинами, а под хвостом у всех все одинаковое. Спектакль состоялся и очевидно обретает популярность в нынешнем контексте.

— Раньше вы боялись сцены. Ныне уже прокачались? Выучили посыл на галерку?

— Да, освоился быстро, уже после нескольких репетиций на большой сцене. Понимаете, год назад я выходил к зрителям с чтецкой программой стихов Есенина, с оркестром, приобрел некий опыт. Тем более что я не читал с листа, а говорил о его биографии, декламировал наизусть стихи, письма, заметки. А тут полноценный спектакль, который прямо в нужный момент ко мне пришел. Мне исполнилось тридцать лет, и я пообещал себе прямо в день рождения — 1 февраля, что попробую себя в театре настоящем, репертуарном. И, представляете, не прошло и месяца, как мне позвонил Талгат и предложил вот это произведение, сказав, что Олег Евгеньевич Меньшиков, художественный руководитель, в курсе и одобряет мою кандидатуру. Так что бойтесь своих желаний, как говорится. (Улыбается.) Я решил заднюю не давать, тем более если Олег Евгеньевич «за», и нисколько об этом не жалею. Знаю, про что играю я и мои коллеги, зритель это считывает, и мы ощущаем живую реакцию зала.

Фото: Полина и София Набока

— Поэзия, как я наблюдаю, вам все-таки близка. Вы же и блог вели, в котором делали музыкальные скетчи, читали стихи. Часто рифмы к вам приходят?

— Нет, и называю их стихуйками. Это такие юморные придумки, серьезные редко у меня получаются, да и то они средней паршивости. Не одарен в этом плане, но к качественной поэзии неравнодушен и всегда возвращаюсь к своим авторам — к Пушкину, мама меня на нем воспитывала, к Есенину, которого открыл для себя в тинейджерстве, посмотрев сериал с Сергеем Витальевичем Безруковым, затем пришел черед угрюмого Бродского, поэтов конца Серебряного века, позже увлекли шестидесятники, далее уже современные авторы, и таким образом пришел к Борису Рыжему. Так меня мотает (улыбается), плюс я могу классно приврать для эффектности на сцене. Планирую монопостановку с рассказами и стихами моих любимых поэтов, которые были актуальны в тот или иной период времени.

— Влиться в определенную театральную труппу не планируете?

— Пока нет, устраивает график свободного художника, приглашенного артиста. Постоянного коллектива, обязанностей я избегаю. Мне важен воздух, вольность. «Потерять независимость — много хуже, чем потерять невинность», как писал Иосиф Александрович, если помните. (Улыбается.)