Сначала Матвей Лыков оказался в центре мировой fashion-индустрии и стал одной из самых известных мужских моделей своего поколения. А сегодня он — востребованный актер, которого называют лицом аристократии в российском кино, но на этом его творческие поиски не заканчиваются. Подробности — в эксклюзивном интервью журналу «Атмосфера».
— Матвей, вы — пример того, как обычный русский парень стал лицом Gucci, Prada и десятков крупнейших мировых брендов. Как вы думаете, такой путь доступен любому? И что вами двигало, когда вы выбирали эту сферу?
— Нет ничего невозможного, никаких границ или чего-то недостижимого. Все зависит только от того, что сам человек хочет от жизни. Я не стремился к модельной карьере как таковой. Мне просто хотелось увидеть мир. Понять, почему люди живут именно так, а не иначе. Узнать другие культуры не через экран телевизора. А модельная работа дала мне такую возможность. По этой же причине я увлекся языками. Мне всегда было очень важно максимально впитывать в себя все вокруг: как люди говорят, как шутят, как чувствуют мир. Мне хотелось примерить это на себя. Оказаться внезапно итальянцем, французом... Я всегда с большой любовью относился к культуре и людям тех стран, в которых жил. И был благодарен за то, как они меня принимали.
— Мир высокой моды со стороны кажется невероятно привлекательным, но люди, прошедшие через него, часто говорят о том, что вынести все эти перелеты, кастинги, да еще и отсутствие близких друзей рядом, тяжело. Это так?
— Если честно, то да, работа была очень изнурительной. Ты все время один, все время в движении. Сейчас есть видеосвязь, мессенджеры. А тогда эти технологии только зарождались. И одиночество ощущалось особенно остро. У тебя огромное количество впечатлений, событий, эмоций, а разделить их не с кем. Ты путешествуешь из одной точки мира в другую, периодически пересекаясь с коллегами и друзьями, но в этом путешествии ты все равно всегда один. Сложно что-то планировать, потому что ты всегда зависишь от того, куда поведет тебя работа. Ты существуешь в режиме «здесь и сейчас». Есть работа — едешь или летишь, все время находишься в транспорте. И это выматывает. Не только физически, но и психологически. Когда живешь между странами и часовыми поясами, организм в какой-то момент перестает понимать, где «нормальная жизнь», не чувствуешь даже джетлага, просто существуешь в текущем моменте.
— Как же вы «замедлялись» в таком темпе жизни?
— В какой-то момент я понял, что мне нужно остановиться и попробовать что-то другое. Я тогда жил в Париже, и пошел на подготовительный курс при знаменитой актерской школе Cours Florent. Там был почти месяц подготовки, а потом экзамены. И, честно говоря, я получал огромное удовольствие от этого процесса. И вот уже должна была начаться последняя неделя перед экзаменами. В то время я активно занимался триатлоном. Вечером вышел на пробежку, возвращался домой, решил перебежать улицу... и просто не заметил цепь, разделяющую тротуар и дорогу. На скорости запнулся об нее и сломал обе руки. В этот момент, конечно, все остановилось. Я был вынужден просить незнакомцев открыть мне дверь в собственную парадную и провести в квартиру. Когда я ходил в гипсе, самые элементарные вещи стали для меня сложными — умыться, побриться, поесть. Любое бытовое действие внезапно превращалось в трудновыполнимую миссию. Уже тогда я находил свое состояние, скорее, комичным. Стоило сломать обе руки, чтобы безразличный и снобский социум того времени вдруг стал ко мне добрым и начал обо мне переживать. Тогда я понял, что самое сложное из всего, что мне приходилось делать со сломанными руками, — это надеть носки. Поступление в актерскую школу пришлось отложить — я вернулся в Петербург, чтобы заняться лечением и реабилитацией. Я принял это как знак, что, видимо, пока мне нужно двигаться в другую сторону. И вместо актерства пошел учиться режиссуре.
— А к обучению актерскому мастерству еще возвращались?
— Да, еще мне довелось поработать в знаменитой испанской студии Juan Carlos Corazza в Мадриде — это место, куда съезжаются уже состоявшиеся актеры со всего мира. Там когда-то занимался Хавьер Бардем (испанский актер, муж Пенелопы Крус. — Прим. авт.). Я ходил туда на профессиональные мастер-классы, где собирались люди, которые уже работают в кино, но хотят ненадолго отключиться от индустрии и снова прикоснуться к тонкостям, к прелестному в актерской профессии. Потому что кино — все-таки больше техническая работа. Особенно, если мы говорим о сериалах. У тебя есть двенадцать часов съемочного дня, за которые нужно успеть и снять огромный объем материала, и нанести и грим, и переодеться, и пообедать. И в таком режиме очень легко начать пользоваться одними и теми же актерскими наработками и масками.
— Закостенеть?
— Да, именно. Закостенеть. Иногда актеру нужно вернуться к профессии как к искусству — и снова найти в себе что-то живое, настоящее.
— А вы никогда не хотели попробовать работать в классическом репертуарном театре? Там же совсем другая энергия — прямой контакт со зрителем, ежедневная жизнь на сцене, взаимная энергетика.
— Я прекрасно понимаю людей, для которых театр становится зависимостью. Работать с Чеховым, Шекспиром, существовать на сцене в свете софитов, чувствовать энергию зала — это невероятно соблазнительно. Эта энергия очень питающая, но в то же время всепоглощающая, поэтому в данный момент жизни я к работе в театре не готов.
— Кстати, модные показы — это ведь тоже своего рода театр?
— Скорее это ближе к изобразительному искусству. Ты не чувствуешь себя главным героем, но становишься частью картины, которую создает креативный директор Модного дома. Музыка, свет, пространство, одежда — все работает на создание атмосферы. В моде огромное внимание уделяется именно визуальному образу. И ты существуешь внутри него как персонаж.
— Получается, что сейчас, на данном этапе жизни, вы нашли себя в кино?
— Да, на данном этапе жизни я получаю огромное удовольствие от работы в этой индустрии. Мне кажется, она потрясающе богата и дает мне возможность раскрыться с разных сторон.
— Вашим первым большим фильмом был «Он — дракон», который срежиссировал Индар Джендубаев. Вы играли Армана — чудовище с чистой душой, которому любовь помогает пробудить в себе человека. И до сих пор у этой картины огромная фанатская аудитория. Почему, как вам кажется, зрителей так трогают подобные мифологические варианты сказки «Красавица и чудовище»?
— Наверное, потому, что они стары как мир. Во всех нас есть и хорошее, и плохое. И без одного не существовало бы другого. Хорошее и плохое всегда хочется как-то оправдать, объяснить. И когда появляется возможность сделать это через образ, человеку становится легче принять самого себя. Опасность, любовь, нежность, страх — все эти чувства нам очень близки. Поэтому такие истории продолжают жить. И потом — это действительно очень качественно снятое кино. Прошло уже двенадцать лет, а фильм до сих пор выглядит современно.
— Многие до сих пор удивляются, что это вообще российский фильм.
— Да, я тоже это часто слышу. Я рад, что картину оценили и за пределами нашей страны. Мне кажется, сейчас очень важно показывать миру, кто мы такие. Нашу культуру, людей, то, что мы чувствуем. Чтобы мы продолжали понимать и слышать друг друга. Кстати о русской культуре в мировом восприятии.
— В новой экранизации знаменитого романа Толстого «Война и мир» вы играете Анатоля Курагина — одного из самых обаятельных и одновременно самых отрицательных персонажей отечественной литературы. Его в свое время эталонно изобразил Василий Лановой. Не опасаетесь сравнений?
— Нет, вы знаете, не опасаюсь. Наоборот, мне кажется, это приятно. Кому-то моя интерпретация покажется удачной, кому-то, возможно, нет. Но сам факт того, что сравнение с Лановым вообще возникает, — уже большое дело. Да и вообще, мы говорим об одном из самых известных произведений в мире. И не только русских.
И до этого было много фильмов, много попыток интерпретаций. Наша — одна из. С теми возможностями, которые сегодня есть у российского кино, с потрясающими актерами. Кстати, для меня очень важно, что это первый проект, где я снимаюсь вместе со своим отцом.
— А кого играет Александр Анатольевич?
— Моего экранного отца Василия Курагина. Для меня это огромная честь — оказаться с ним на одной съемочной площадке. Честно, о большем невозможно было мечтать.
— Есть ли какие-то черты отцовского характера, которые с возрастом вы узнаете в себе?
— Мой отец — очень педантичный человек, особенно в работе. И сейчас, когда я сам стал больше сниматься, я вдруг начал замечать в себе те же самые черты.
— И все же ваш экранный Курагин — подлец ли он? Или вы пытаетесь найти в нем что-то положительное?
— Конечно, он негодяй. Но, как и в любом персонаже, которого играю, я пытаюсь найти в нем что-то человеческое. Что-то живое, настоящее. Мне хотелось, чтобы зрители увидели моменты, когда взгляд Анатоля вдруг рассказывает правду о его внутреннем мире — очень далеком от того эпатажного образа, который он показывает светскому обществу. Для меня правда о Курагине — в его огромном одиночестве. Все его поступки идут не от желания кому-то навредить. А от желания хоть что-то почувствовать.
— Сейчас таких людей, как Курагин, наверное, назвали бы «нарциссами». Но если посмотреть на ваши последние работы — Анатоль Курагин, Григорий Орлов, граф Шереметев — вокруг вас постепенно начинает складываться вполне определенный образ: холеный аристократ, человек породы, харизмы, опасного обаяния. Не боитесь однажды стать заложником этого типажа?
— Это прекрасное заложничество, так что я совершенно не против. Но если серьезно — нет, у меня нет таких опасений. Я вообще очень благодарен режиссерам за то, что они видят меня в своих проектах. Для актера уже само это — большое счастье. И потом, мне кажется, типаж все равно меняется вместе с человеком. Я взрослею, и вместе со мной меняются мои амплуа.
— До этого у вас был еще один герой — совсем из другой вселенной. Миллиардер Август Ван дер Хольт из «Майора Грома»: холодный, пугающий, почти нечеловечески рациональный персонаж. Встречались ли вам в жизни такие люди — мыслящие, как машины? Или Ван дер Хольт все-таки абсолютно фантазийный персонаж?
— Первоначально вселенная «Майора Грома» была заключена в серии комиксов. Проблема в том, что из-за ограниченного хронометража в экранизацию вошло примерно процентов тридцать всей арки Ван дер Хольта, которую мы сняли. Поэтому на экране мой герой во многом выглядит схематично: красивый миллиардер, который эффектно появляется, но никто не понимает, кто он такой и что за ним стоит. Позже авторы выпустили шестисерийный проект — и именно там Ван дер Хольт стал по-настоящему живым. Появились его история, мотивация, боль. Это уже не просто холодный антагонист, а человек, которым движет желание быть любимым. В целом формат сериала отлично подошел для экранизации комикса — в нем авторы спокойно и подробно смогли раскрыть арки всех героев. Зрителям удалось не только насладиться красочным экшеном, но и погрузиться во внутренние миры, переживания персонажей.
— Меняется не только кино — меняется сам способ его производства. Вы оказались внутри этого перехода буквально физически: в сериале «История его служанки», которая вышла на ИВИ и START, вы играете графа Шереметева, съемки были почти внутри цифровой реальности. Я читала, что на площадке не было привычного хромакея — вместо него огромные LED‑экраны с живыми фонами, цифровыми пейзажами, птицами, пространствами. Как это ощущается изнутри? Нет ли тревоги, что цифра заменит не только декорации, но и живых актеров?
— Нет, мне кажется, это довольно утопичные переживания, которые периодически всех будоражат: что всех заменит искусственный интеллект, и мы останемся без работы. Мне кажется, такие страхи существовали всегда — и во время индустриальной революции, и сейчас, во время новой технологической или цифровой. На самом деле я думаю, что с приходом новых технологий мир становится только богаче. Мне интересно за этим наблюдать. Сейчас на съемках «Истории его служанки» мы действительно частично работаем внутри LED‑декораций, которые мгновенно показывают пространство, где находятся герои. Изображение синхронизировано с движением камеры. Если камера движется, пространство тоже движется — как в реальной природе или в настоящем бальном зале.
— А массовка? Люди, которые танцуют на балах, — это тоже цифра?
— Нет, конечно. У нас была огромная площадка, реальные люди, мы существуем внутри сцены. Просто вместо того, чтобы арендовать настоящий дворец за безумные деньги, зависеть от погоды, света и переживать за сохранность старинных паркетов, мы могли снять все за одну смену, поменять декорацию, день на ночь — и двигаться дальше. Не то чтобы компьютер сидит и сам все придумывает. Все делают те же художники, продюсеры, операторы, креативные команды. Просто они используют новые технологии, чтобы быстрее и точнее выразить свою идею.
— Расскажите о своем герое Николае Шереметеве. Кто он, какой у него характер и в какой точке жизни мы его встречаем в начале истории?
— Мой герой, Николай Шереметев, — аристократ, человек чести и довольно строгих внутренних принципов. Он привык нести ответственность за свои решения и за людей вокруг себя. Внешне он производит впечатление очень собранного и уверенного человека, но за этим стоит непростой жизненный опыт, который сильно на него повлиял. В начале истории мы встречаем его в момент, когда он пытается разобраться в себе и в том, что для него действительно важно. Он привык держать эмоции под контролем, не показывать слабость и действовать скорее разумом, чем чувствами. Поэтому, несмотря на его положение, опыт и уважение окружающих, внутри он во многом остается человеком, которому еще только предстоит понять, что для него значит любовь и как вообще позволить этому чувству войти в его жизнь.
— Есть ли что-то, что роднит вас с вашим персонажем? А в чем, наоборот, вы совсем разные?
— Мне довольно легко понимать своего героя. Я вырос на русской классической литературе, и такие характеры, такие переживания для меня очень знакомы. Воспитание и хорошее образование всегда были для меня своего рода компасом. Мне близка среда, где ценится культура, знания, где люди свободно говорят на нескольких языках. Для меня это и сегодня совершенно естественная часть жизни. И, мне кажется, у нас с ним похожее чувство юмора. По крайней мере, мне хочется в это верить. Тем более что сценаристы на славу постарались и наделили моего героя довольно тонким и живым юмором. А вот в чем мы точно разные — это в том, что я, наверное, все-таки легче отношусь к жизни и быстрее позволяю себе проявлять эмоции. Мой герой намного более сдержанный человек.
