Несколько лет назад Сергей Гармаш резко поменял свою театральную жизнь, по сути, саму жизнь. Сегодня он говорит, что не надо ставить железобетонных вех на своем пути и думать, что все уже основательно сложилось, сопоставляя с цифрами возраста. Ведь судьба может преподнести и приятные сюрпризы. Об особой связи с Галиной Волчек, планах на будущее и воспоминаниях, а также о семье и строгом воспитании внука — в эксклюзивном интервью журналу «Атмосфера».
— Сергей, мы очень долго переносили интервью, потому что темп работы у вас высокий, хотя некоторое время назад вы говорили мне, что стали жить размереннее.
— Просто сейчас такой период был. Я снимался в полном метре во Владивостоке, Находке, Москве и Шанхае. Но у меня уже гораздо меньше спектаклей, чем было в «Современнике». И я не стремлюсь, чтобы в кино шел проект за проектом, специально делаю перерывы, что в тридцать лет невозможно было. Не хватало ума от чего-то отказаться, плюс требовалось зарабатывать. Тогда у меня не было загородного дома и даже отдельной квартиры, я до сорока лет жил в коммунальной. Поэтому, естественно, стояли другие задачи. Теперь можно позволить себе больше отдыхать, и я это очень люблю. Если я брошу всю работу, несмотря на большую семью, по миру не пойду. Но мне станет скучно. При этом самая большая радость — просто-напросто знать, что завтра я могу ничего не делать и никуда не двигаться. (Улыбается. )
— Только что у вас вышел полный метр «Человек, который смеется». Картина безумно смешная и глубокая. Вы посмотрели?
— Посмотрел, но я не люблю говорить о своих картинах и с большой опаской сейчас отношусь к комедиям. На мой взгляд, есть проблема со сценариями, но тут с этим все было неплохо, и надеюсь, даже будут смеяться. Мне кажется, фильм получился.
— А в какой стадии находится фильм о Галине Борисовне Волчек, автором идеи которого вы являетесь?
— В завершающей. Думаю, он будет готов к следующему театральному сезону, и мы обязательно сделаем премьеру в «Современнике».
— Вы скучаете по Галине Борисовне, вам ее сильно не хватает?
— Да, очень! И прошу у нее благословения перед каждой новой работой и даже разговариваю с ней. Более того, скажу тебе очень личную вещь — мысль об уходе из «Современника» возникла в моей голове меньше чем за сутки до сбора труппы, 31 июля 2020 года. И я думаю, что мне ее подсказала Волчек, потому что я стал размышлять о том, что бы она сделала на моем месте, окажись в такой ситуации. Во всяком случае, я уверен, что она оттуда абсолютно оправдывает мой поступок. Она бы подтвердила правоту моего решения.
— С того момента прошло несколько лет. Как вы себя ощущаете в новых реалиях?
— Знаешь, мне не один раз задавали вопрос, не было ли у меня мысли поработать в другом театре. И я всегда говорил: «Это мой дом, и, наверное, если случится уйти из „Современника“, то у меня уже не будет такого дома». Но это произошло. Я не выходил на сцену полтора года. И первый раз после этого перерыва сыграл спектакль «Кроткая» по Достоевскому, который мы сделали с оркестром Юрия Башмета. А спустя еще пару лет поселился в другом доме, который называется «Мастерская 12» Никиты Михалкова. Тридцать шесть лет в «Современнике» — это моя любимая книга, которая стоит на самой лучшей полке. И вот теперь можно сказать, что у меня открылась новая книга. Постепенно ее страницы увеличиваются. И мне кажется, что они не пустые, а с содержанием. Я больше стал работать с оркестрами. У меня есть литературно-музыкальные спектакли и в театре Михалкова, а еще с квартетами Донецкой, Луганской и Крымской филармоний в партнерстве с молодыми артистами. Кроме того, мы с моей подругой, бывшим завлитом «Современника» Евгенией Кузнецовой, сделали инсценировку повести Константина Симонова «Случай с Полыниным», которая стоит в плане театра Михалкова. И я написал сценарий короткометражки «Бумажник» по рассказу Антона Павловича Чехова. Не исключено, что в этом году удастся его снять. А вообще в моей голове валяется много всяких заготовок, идей. Думаю о большом сценарии.
— А зачем вам это? У вас есть тяга к письму или хочется сняться в том, что точно будет вам интересно?
— Это некий экзерсис для самого себя, такое переключение мозгов. Занимаюсь этим просто в удовольствие. Я не хочу освоить еще профессию сценариста. И не ставлю себе задачу обязательно воплощать это в фильм. Получится — хорошо, не получится — нестрашно. Но пишу, наверное, и потому, что очень часто за последние годы попадаются проекты, где мы, артисты, редактируем авторов и сильно негодуем на то, как это неловко написано.
— В этом сезоне в вашей жизни появился «Ревизор» в театре Михалкова. Что вам хотелось сыграть в образе Городничего?
— Я сразу сказал режиссеру Владимиру Панкову, что не хочу смешить. Я видел очень много «Ревизоров», и меня чрезвычайно расстраивает эта явная цель. Нас на два века дико рассмешил Гоголь. А сейчас нужно эту историю сыграть достаточно серьезно, потому что заканчивается она так, во всяком случае, для меня и в моей трактовке. Осенью в «Современнике» был вечер памяти Валентина Гафта, где я сказал, что мне хотелось сыграть Городничего в той концепции, в какой играл его Гафт в постановке Валерия Фокина. И я не то что не стесняюсь того, что кого-то повторяю, потому что Гафтом я никогда не стану, напротив, когда из меня лезет его интонация, я внутри улыбаюсь. Я счастлив, что помню это, что оно во мне сидит, как такая школа от Гафта.
— Еще одной радостью от «Ревизора», думаю, была встреча с Еленой Яковлевой.
— Конечно, это меня очень обрадовало. Хотя мы снимались в «Чебурашке», не меньше десяти лет не встречались на сцене. Естественно, соскучились друг по другу, а у нас свой птичий язык, понимаем друг друга с полунамека, ведь я больше всего как с партнершей сыграл именно с Леной. «Мурлин Мурло» шел восемнадцать лет, «Вишневый сад» — шестнадцать. А еще были «Титул», «Бесы», «Пять вечеров». Плюс шестьдесят серий «Каменской».
— Вы говорите, что много общаетесь с молодежью. Что скажете про актерскую братию в смысле ее культурного бэкграунда?
— Понимаешь, камней, которых хочется бросить в такую молодежь, много, но я себя от этого удерживаю, потому что-то, что находится в их руках и является основным средством коммуникации — телефон с социальными сетями, — крадет у них время и не позволяет им читать и смотреть важное. Но те, кто поступает в театральный московский вуз и серьезно в нем учится, то есть какая-то часть из них, все равно прочитывают хотя бы нужную программу русской классики: Достоевского, Чехова, Гоголя, Пушкина, Бунина. Случись такое, если бы мы с тобой родились в их время, были бы мы такими, я не знаю. Я недавно общался с одним представителем молодежи, достаточно успешным и действительно талантливым, но этого багажа у него не существует. При всем том не могу сказать, что с ним было трудно общаться. Но их интеллектуальный запас составляется из того, что они гуглят: Лермонтов прожил двадцать восемь лет, погиб тогда-то. И у них складывается ощущение, что они много о нем знают. Они моментально найдут какой-то синопсис «Войны и мира» и прочитают. Плохо это? Ну, конечно, плохо. Но они попали в такое время, и вырваться из этого далеко не всем удается. Удается той молодежи, которую мне хотелось бы видеть, а ее сегодня явное меньшинство. Но я верю в то, что спустя пять-шесть лет произойдет перелом.
— Ваш сын Ваня только учится или подрабатывает? Сейчас многие студенты днем работают, непонятно, что с учебой у них. Это же не как раньше было с вечерними отделениями.
— Честно скажу, что у Вани нет нужды подрабатывать, он в каком-то смысле еще является иждивенцем, и никакой проблемы у нас в этом смысле нет. Но дело в том, что он учится буквально, как нужно учиться, и это занимает у него огромное количество времени. Он поступил в Лингвистический университет имени Мориса Тореза с базовыми языками: английским и немецким, а потом выбрал основным языком корейский. На втором курсе добавил японский. Месяц назад по собственной инициативе сделал первый перевод корейской книжки поговорок, пословиц и небольших смешных историй. Плюс у него увлечение: он серьезно занимается музыкой.
— А как именно занимается, что делает?
— Он пишет музыку, причем всему научился сам из Интернета, начал заниматься примерно в девятом классе. И сейчас он спокойно садится за фортепиано и играет на слух саундтрек, который только что услышал, посмотрев фильм. Раз-два в месяц он обязательно ходит на симфонические концерты. Еще ему удается посмотреть кино, которое я ему в том числе советую. И мы любим это обсудить. В большинстве случаев наши вкусы и мнения на фильм совпадают. Кстати, он убедил меня посмотреть «Гарри Поттера», и я сделал это с большим удовольствием. Правда, сейчас у Вани перерыв в чтении, в последних классах он читал очень много.
— А с внуком вы часто видитесь, и какие у вас отношения? В его возрасте сейчас много умных, взрослых детей.
— Павлику девять лет, и он застенчивый-застенчивый, даже стихи тихо читает. Я все время на него кричу, чтобы он читал громко. А вот тут он неожиданно «блогером» стал, у него есть iPhone, хотя я добился того, что в школу он ходит с кнопочным телефоном. Но сердобольная мама — моя дочь и ее муж все-таки на каникулах и на выходные выдают ему тот телефон. И вот Павлик выкладывает куда-то что-то, и там он такой активный, что я удивился. Еще он снялся в массовке в «Чебурашке» и попал в кадр. На премьере себя увидел. Плюс к нему кто-то подошел и задал вопрос. Потом мы ехали в машине, и я ему сказал: «Наверное, бросил бы ты школу, лучше мы с тобой будем сниматься». И у него в глазах такая надежда сверкнула! (Смеется.) Но должен добавить, что на следующий день он не побежал в школу и не стал всем рассказывать, что он снимался в «Чебурашке», а скромно об этом умолчал. Скажу, что я не тот дедушка (кстати, он называет меня Сережей), который дрожит над внуком: не обижайте его! Нет, я к нему предъявляю много требований и заставляю родителей требовать. Они над ним трясутся, а я их тыкаю вилкой, чтобы меньше тряслись и больше делали.
— Но он ждет встречи с вами, ему хочется общаться и что-то делать вместе?
— Мне кажется, да. Вот я придумал систему — мы написали на карточках различные даты. И, например, я ему показываю «1812». Он говорит: «Отечественная война 1812 года с французами». В моей школе каждый урок истории начинался с дат. Это хорошо тренирует память и закладывает знания. Еще я ему над кроватью написал список, как расположены все планеты по порядку, начиная с Солнца, заставил его выучить. И я рад, что Даша использует мой опыт и Павлик с семи лет смотрит взрослое советское кино.
— А вас мысли о возрасте посещают? Не расстраивает и не пугает, что впереди намного меньше, чем позади?
— Естественно, посещают, но главное — на них не зацикливаться и не превращать это в борьбу с ними. Страдать от того, что тебе не двадцать, а шестьдесят семь, по-моему, совершенно глупо. Это объективная реальность, которую нельзя изменить. Надо думать о чем-то хорошем. А если серьезно и много об этом размышлять, то будешь двигаться по направлению к двери психиатрической больницы и начнешь потихоньку туда стучаться. Сейчас столько средств, чтобы дольше не стареть, а я глубоко убежден, что чем больше ты пытаешься отреставрировать в памяти свое детство и свою юность, тем дольше остаешься молодым. Вот едет мимо троллейбус. И я гляжу на него и вспоминаю, как мы, студенты театрального училища, на остановке цеплялись за лестницу сзади него и катались. Понимаю, что сейчас уже в шестьдесят семь лет не сделаю такого, но то, что при воспоминании у меня внутри возникает улыбка — это хорошо. Правда, время так жестоко меняется, что тогда это хулиганство могло быть травмоопасным, но не до смерти, а вот сейчас я тебе рассказываю, а сам думаю о том, что дети убиваются, катаясь на электричках.
— Удивляюсь, когда слышу от людей, причем разного возраста, что они вообще не любят вспоминать и смотреть прошлые фотографии, мол, живут настоящим и будущим. Считают, что это старит.
— Чепуха. У меня в Херсоне в мамином доме остался огромный фотоархив. Слава богу, сейчас он до меня доехал. Я сидел, разбирал его. И это такой прекрасный процесс, потому что ты вспоминаешь и людей, и какие-то ситуации. Заглядывать в свое прошлое — совсем не плохо. Более того, я вроде бы не жалуюсь пока и надеюсь, долго еще не буду жаловаться на память, но в моей книге жизни так много страниц, что некоторые просто-напросто не то что вычеркнуты намертво, а упали в раздел примечаний. И вот мы сидим с однокурсниками, и вдруг кто-то начинает вспоминать историю, которую я подзабыл. Он рассказывает, и я возвращаюсь туда. И это замечательно.
— Как вам кажется, вы с возрастом стали лучше, характером, допустим, или наоборот?
— Отвечу коротко. Я очень надеюсь, что не стал хуже.
— А у вас остались какие-то розовые очки?
— Вопрос хороший. Это связано с моим ощущением мира. И я иногда мечтаю: «А хорошо бы это случилось вот так! А хорошо бы вот это закончилось! А хорошо бы вот это продлилось!..» Поэтому да, нужно признаться, что розовые очки наедине с собой я часто надеваю. И ничего плохого в этом нет.
— У Владимира Познера есть книга «Прощание с иллюзиями». У вас было много иллюзий в зрелом возрасте? И когда вы понимали, что это иллюзия, расстраивались?
— «Иллюзия» — неплохое слово и невероятно важное для творчества, особенно когда ты сочиняешь жизнь другого человека. Но иллюзии — это по большей части заблуждения. Бывают заблуждения милые, очаровательные, а бывают трагические. Были ли они у меня? Да, были, но, слава богу, не трагические. Вот, например, я зарабатываю деньги. Думаю, может быть, нужно их увеличить, занявшись каким-то бизнесом? И хотя с точки зрения бумаги и цифр у меня все возможности есть, прекрасно понимаю, что это иллюзия, так как я никогда такими вещами не занимался, и мне шестьдесят семь лет.
— У вас были моменты, когда казалось, что что-то не успели? Вот стукнуло тридцать, сорок, пятьдесят, и не сделано это, то — необязательно в профессии?
— Это вообще горько-философский вопрос, потому что такие моменты начинаются, наверное, лет с тридцати. Но ты говоришь себе: «Ну, это я еще прочитаю, ну, это я еще посмотрю, ну, сюда я еще съезжу». А вот после шестидесяти все больше и больше признаешься себе в том, что все-таки очень многое не сделано и уже никогда не будет сделано, к сожалению. И я часто говорю своим детям, что, когда у вас еще полно энергии, нужно много смотреть, много ездить и много читать, потому что это время проходит. Так что такие мысли периодически тревожат. И чем дальше, тем больше. Но сейчас ты уже понимаешь, что нужно из всех своих мечтаний и всех задумок оставлять самое важное. И все равно мечтать прекращать не надо.
— А наоборот, какие знаковые моменты назовете, когда вы себе сказали: «Вот это я сделал. Я молодец!»
— Когда ты идешь, допустим, по дороге с названием «Кино», хорошо, чтобы она была неровная, чтобы она поднималась и опускалась. Но самое главное — не ставить на ней никаких опознавательных знаков и памятных досок своим деяниям. Так же и в жизни. И я никогда этого не делал. Да, мое сознание все отмечает. Я внутренне радуюсь и даже могу себя шутя похвалить, но относиться к этому серьезно — не про меня.
— А вы умеете радоваться бытовым вещам?
— Я в декабре купил пихтовый веник для бани. И безумно этому радовался, потому что они только появились, и пихта не колется и не облетает — в отличие от можжевельника или какой-нибудь елки, и он очень долго сохраняет запах.
— Венику радовались больше, чем новой машине?
— На самом деле новая машина радует приблизительно четыре-пять дней. Тем более если ты ее не первую покупаешь. Мы же к хорошему очень быстро привыкаем. Трудно и больно привыкать к плохому. Я вспоминаю, как в девяностые ездил на «Жигулях», а Москва уже была полна иномарок. И я смотрел на них и спокойно думал, что когда-нибудь и у меня такая будет. Не более того. Мои устремления никогда не были направлены на то, чтобы у меня непременно появилась новая машина, новая квартира, загородный дом. Но я так же думал, что когда-нибудь у меня все это будет. И вообще я противник всяких бытовых планов. План — это плохо, график — это плохо. Жизнь без графика — это хорошо. Прекрасный момент, который меня восхищает (улыбается), когда приезжаешь на съемочную площадку и вдруг по какой-то технической причине говорят: «Сегодня съемки не будет». Замечательно! Или смена должна была закончиться через двенадцать часов, а закончилась через пять. Это такие приятные неожиданности, как в детстве, когда нашел двадцать копеек.
— Советский Союз обеспечивал нас большим количеством радостей после того, как удавалось что-то купить, еще и постояв в очереди, или достать.
— Я вот этого стояния в очередях особенно не помню, кроме одного момента. Мы уже переехали из общаги на Бауманскую и жили в коммуналке в одной комнате. И вот каким-то образом записались с соседом и ходили ночью в очередь отмечаться и купили по стиральной машине. Но от того, что я работал в кино, и деньги были, трудностей девяностых мы не ощущали. И в театре нам, по-моему, раз в месяц давали неплохие заказы, и вообще в это время мы жили даже лучше, чем до, потому что «Современник» начал ездить за границу. Каждые гастроли были в большой плюс, даже за счет суточных — так, в Америке мы играли полтора месяца. И это было очень значимо с материальной стороны. Могли купить и вещи, и видеомагнитофоны, и многое другое.
— Была еще одна радость у культурных людей — нарваться на книги в каких-то маленьких городках, а вот вас в театрах и этим, кажется, обеспечивали.
— Это была действительно радость. В советское время существовала организация «Общество книголюбов». Она устраивала еще и творческие встречи, за которые нам платили. Я помню, как в пору невероятного книжного дефицита мы приехали в Иркутск, провели там концерт, и нам выкатили просто кучу книг. Тогда вышла большая серия о декабристах, и я купил три книги из нее и несколько других. А во время гастролей на Кубе рядом с отелем, где нас поселили, находился наш дипломатический корпус. И там был магазин, в который нам давали чеки. Он был напичкан всем, начиная с кофе и кончая обувью, в том числе книгами. Помню, как Рогволд Суховерко в холле отеля встретился с нашей знаменитой Милой Ивановой, которая собирала взносы в «Служебном романе». (Улыбается.) Она спросила его: «Ты откуда?», он: «Из этого магазина» — и добавил: «Я только что Маркеса видел». А она ему: «Да у меня дома есть, мне достали». А Суховерко говорил о том, что видел настоящего Маркеса (смеется) в этом магазине, потому что тот в это время был на Кубе.
— Есть ли сегодня в вашей жизни место дружбе и важно ли вам это стало после пятидесяти-шестидесяти лет?
— Для меня это момент достаточно эксклюзивный, но перед пандемией в моей жизни, например, появился человек, и я могу назвать его другом, — врач Сергей Александрович Ерин, который сначала сделал операцию Ваниной няне, а года через четыре точно такую же моей жене. Операция была неопасной и все же. А еще через год он организовал плановую операцию моей дочери, а потом сделал и моему папе. Теперь мы всей семьей с ним общаемся и говорим на самые разные темы.
— Я не имела в виду только новых друзей...
— Мой друг номер один — Володя Бирюков, с которым мы вместе с моих пятнадцати лет, он на год старше. Мы учились на одном курсе в Днепропетровском театральном училище. Жили три с половиной года бок о бок, мечтали о хорошем театре, кино было вообще чем-то из области космоса. Сейчас он свободный художник, живет в Пензе, но проработал огромное количество лет главным режиссером Пензенского театра, Ульяновского, Братского. У него штук пять «Золотых масок». И наша дружба не то что сохранилась, она ни разу не споткнулась, никогда, даже полувзглядом, не намекнула, что что-то не так. Мы живем далеко друг от друга, но то, что мы друг у друга есть, — это прямо сквозное действие моей жизни. Мы писали друг другу письма, и он приезжал ко мне в армию, когда демобилизовался. А во время моих гастролей в Иркутске прилетал из Братска, только чтобы увидеться. У нас огромная история. Последний общий вояж мы совершили до начала СВО. Поехали на Украину через Днепропетровск. Там встретились со своими однокурсниками. Нас собралось целых шесть человек. Потом Володя уехал к своей маме в Желтые Воды, а я в родной Херсон. На обратном пути я его забрал, и мы отправились в Москву.
— Вы ему можете рассказать что-то важное в любой момент?
— Не просто рассказать, а он знает про меня все, как и я про него. А вообще за последний десяток лет в моей жизни возникло человек пять, с которыми я близко общаюсь, в том числе в Крыму, после того, как у меня там появилось жилье. И это далеко не всегда связано с творчеством.
— При всем том, как вы говорите о родных и друзьях, требуется ли вам уединение?
— Сто процентов требуется, потому что профессия заставляет тебя постоянно быть среди людей. И уединение — это очень хороший отдых. Я с удовольствием читаю, купаюсь, загораю, смотрю кино один. И дома у меня есть возможность уединиться. Некоторое время назад, когда приехал мой папа, я уступил ему комнату на первом этаже в загородном доме, а сам стал жить один в гостевом. Помню, когда у меня не было еще никакой дачи, мы ездили к Льву Константиновичу Дурову, потому что я очень дружил с Катей, его дочкой, а ее муж — мой однокурсник. И Дуров, расширяя дачу, построил себе домик и сказал: «Вот мой скит, сюда никому входа не будет». Это была прямо келья, все смеялись, что он в ней сидит, как старец Зосима. И вот у меня теперь свой скит. (Смеется. )
