Федор Федотов — актер волею случая, стечения обстоятельств, очевидно удачных. Он — яркий пример того, насколько мощный толчок в жизни дает правильное воспитание. О семье как об охранной грамоте и скорой свадьбе — в эксклюзивном интервью журналу «Атмосфера».
— Федор, в интервью с вами обычно много говорят про спорт. Должна заметить, что психология спортсмена и актера противоположна. Спортсмены заряжены на борьбу, а большинство актеров страдают от соперничества. Какая порода вам ближе?
— Грандиозный вопрос — попробуем разобраться. Актерская профессия отчасти — это дело индивидуалиста, а я точно командный игрок. И спортивное прошлое мне действительно помогает переживать жесткую конкуренцию, драку за место. Тут, в отличие от спорта, конечно, нет никаких ясных критериев. Ты можешь не получить то, что хочешь. И потому что ты был не готов, и потому что люди, которые предполагали тебя выбрать, сами были не готовы, или потому что материал тебе, возможно, не слишком подходит, или уже неожиданно назначен другой человек, по совершенно независящим от тебя причинам. И вот справляться с этими поражениями, которые Борис Пастернак рекомендовал от побед не отличать, помогает как раз спортивный характер. И я ему благодарен, что могу из этих стрессов, кризисов выходить. Наверное, актерская природа мне ближе, так как кастинги, борьба за роль — нелюбимая часть моей работы. Мне все-таки нравится, когда все происходит в дружелюбной обстановке, меня выбирают целенаправленно или толково объясняют, почему нет.
— Вы вспомнили слова поэта, и вообще часто цитируете великих...
— Цитаты просто сыплются из меня — влияние возраста и воспитания. (Улыбается.) На самом деле я же вырос среди книг и благодарен за это моим родителям. До сих пор люблю специально что-то учить наизусть, выписывать. Я не книжный червь, но с удовольствием сижу за дневником, за своими записями. Выписываю туда то, что меня вдохновляет, как из стихов, так и из прозы. Наверное, это часть профессии. Кто-то от нее отказывается, а я нет. Привычка вести дневник появилась у меня в студенчестве. Уже почти четырнадцать лет прошло с тех пор. (Улыбается.)
— В этой тетрадке вы предельно откровенны? Дневник же могут обнародовать впоследствии...
— Иногда думаю о потомках (улыбается) и какие-то вещи утаиваю. Совсем уж личное зашифровываю на всякий случай.
— Как я понимаю, подобный разговор с собой один на один для вас органичнее, нежели регулярное ведение социальных сетей?
— Ну, я стараюсь поддерживать активный контент, и в основном положительный, как заведено. Там же принято делиться приятными событиями из жизни либо говорить о социально важных проблемах, что я и делаю, поскольку сам являюсь представителем Социально-художественного театра в Санкт-Петербурге, и не могу молчать, когда происходит что-то важное. Но сейчас ходит хорошая шутка, что социальные сети заблокировали, а ты так и не научился их вести. И вот это, определенно, про меня — спокойно бы без них обошелся.
— Раз уж вы упомянули сцену, то поделитесь, что она значит для вас, тем более играете не только в этом театре, а входите ныне в труппу театра Ленсовета.
— Театр для актера важен, это то место, где ты проверяешься в режиме онлайн здесь и сейчас. Но время идет, и лично для меня работа в кино с каждым годом становится все интереснее. Да, я поменял театр — ушел из ТЮЗа, и теперь служу там, куда хотел попасть еще в юности, — в театре Ленсовета, которым всегда восхищался. Играю там несколько спектаклей, и, возможно, появятся еще. Рад, что судьба распорядилась таким образом, но мечта о театре-доме все равно остается, я пытаюсь ее реализовывать как раз в Социально-художественном театре. В 2016 году мы его создали с однокурсниками, с нашим мастером, и уже больше десяти лет он есть на карте города, занимается как художественными, так и социально значимыми проектами. Это могут быть просто дети, дети из неблагополучных семей, из детских домов, также бывшие алко- и наркозависимые люди, попавшие в трудную жизненную ситуацию. Часто они вместе с нами выходят на сцену. Раньше мы называли эти спектакли акциями, потому что наше взаимодействие с аудиторией логично выливалось в перформансы.
— На этих подмостках вы в качестве режиссера поставили «Дракона» Шварца. Явно потихоньку осваиваете новое занятие...
— Да, но это художественное, надеюсь, высказывание, там играют мои друзья-артисты, и прямой социальной задачи нет. Безусловно, я не наигрался как актер, и не дай бог никому из моих коллег наиграться, только если не возникнет какой-то другой интерес, который поведет дальше. Но при этом, несомненно, в душе я горю режиссурой. Аппетит ко мне пришел во время еды, что называется. Теперь я уже думаю о новом спектакле, и не просто думаю: мы его активно репетируем, двигаемся к премьере. Так я надеюсь перепрыгнуть пресловутый барьер второго спектакля. (Улыбается.)
— О кинорежиссуре мыслей не возникает?
— Во мне всегда был живуч синдром самозванца, нередко охватывает чувство, что я забрался не туда, занимаю чье-то место, и не факт, что имею право это делать... Но вот что касается создания фильмов, то тут я абсолютно точно отдаю себе отчет, что не знаком с этим делом. Как актер вижу лишь ту часть работы, которая происходит у меня на глазах, с моим участием, прямо на площадке. А предпродакшен и постпродакшен для меня неведомы — этому надо серьезно учиться. К сожалению, когда в кинорежиссуру попадают случайные люди, ничего не смыслящие в профессии, то результат получается соответствующий.
— Еще просится вопрос: отчего вы мечтали о театре Ленсовета, а не о БДТ, когда вашим мастером в Российском государственном институте сценических искусств была ученица Товстоногова?
— Лариса Вячеславовна Грачева нам часто рассказывала о принципах режиссуры Георгия Александровича, да и сама его фигура является мощной и важной для всех студентов с Моховой. Мы же читаем его книги, смотрим отрывки из его интервью, записи его спектаклей. Я люблю БДТ, но мне никогда не приходило в голову, что это мое пространство. Тем более Товстоногова не стало в 1989 году, за шесть лет до моего рождения, и после его смерти БДТ уже несколько раз изменился. А в театр Ленсовета я влюбился в тот период, когда там был Юрий Бутусов, я его застал.
— Давайте вернемся к детству — у вас же фантастическая семья, и вы такой рефлексирующий интеллигент с прекрасной родословной, который играл с братом в домашний театр, как в свое время Александр Бенуа...
— Мне повезло, я родился в Иерусалиме у замечательных родителей: папа — хирург, писатель, а мама — театральный критик, педагог. Совсем крохой я себя не помню, но этот мой период есть на старых кассетах VHS, которые бережно сохранялись родителями как достояние, были позже оцифрованы, и сейчас мы их с радостью пересматриваем на досуге. С моих трех лет, даже чуть раньше, мы уже жили в Петербурге, и это мой родной город. У нас дружный клан, я вырос в этом коконе любви, с посиделками за столом и ностальгическими воспоминаниями, благодаря которым мы с моим младшим братом Петей пытаемся понять, как пришли к тому, что у нас есть сегодня. У нас незыблемые семейные традиции, связанные с праздниками, со всеми днями рождения, Новым годом, разумеется. Но возникают и другие даты, будь то середина апреля или начало сентября, например, когда мы все вместе обязательно едем к бабушке. Появляются и печальные поводы для встреч, и мы стараемся все держаться вместе. Понятно, что мы с Петей (он мастер спорта по настольному теннису, чемпион России) вечно в разъездах, заняты, не можем уделить семье столько времени, сколько хотелось бы, но стараемся максимально.
— Защищает вас эта любовь во взрослой жизни?
— Конечно. Когда у тебя за спиной такой тыл, это дает крылья лететь, даже когда вроде уже совсем нет сил.
— В вашей биографии фильмы «Серебряные коньки», «Роднина», «Последний аксель» плюс три успешных сезона «Ледникового периода», в котором вы демонстрировали великолепное катание, и все это благодаря тому, что папа вас однажды поставил на коньки...
— Так и есть. Могу даже уточнить: это случилось в мои два года и девять месяцев. Папа сначала отвел меня в секцию фигурного катания знаменитой Людмилы Смирновой, и лишь позднее я переключился на хоккей. Кстати, символично, что спустя четверть века в «Родниной» я сыграл прототипа мужа Смирновой — Алексея Уланова. Так закольцевалась эта история. Вы играли в хоккейном клубе, были капитаном команды, победителем многих соревнований, но, не попав в СКА, избрали иную стезю.
— Со стороны мне кажется, что вы не очень знакомы с наукой поражения — успехов у вас больше. Или я ошибаюсь?
— Побед у меня, правда, больше. Но в спорте было и много поражений. Хорошо, что о них подробно не пишут. В ту пору и сформировался, к слову, комплекс проигравшего — мне, как правило, страшно входить в неизвестность, браться за новое дело, потому как есть шанс в нем не преуспеть. Но с другой стороны, проигрывать — это не мой главный талант, я предпочитаю выигрывать. А когда что-то идет не так, нахожу утешение в поддержке близких. С ними восстанавливаюсь.
— Читала, что ваш дедушка — доктор наук, писал стихи и даже поздравления рифмовал. Этот дар к вам перешел?
— Я делаю попытки, но, увы, мне не достичь тех вершин. Дедушка был человеком блестящего ума, исключительной эрудиции. Я же помогаю себе гитарой. Инструмент является средством выражения моих эмоций. И своим родным и близким я посвящаю скорее песни — пишу тексты и кладу их на музыку. И если мне перед кем-то и стыдно, так это перед моим дедушкой — профессором физики и математики, известным ученым в стране, членом Академии наук. Я его прямо сильно подвел — не мог одолеть точные науки, виртуозно играть в шахматы, хотя и прикладывал к тому усилия. С этим пытались сражаться, но поняли, что бесполезно — гуманитарий победил. И я с большим наслаждением ходил с мамой по музеям и театрам. Она как дочь своего отца обладает неиссякаемыми знаниями и была изначально ориентирована на расширение нашего с братом кругозора. И то, что мы четыре года одновременно провели вместе в стенах РГИСИ: я как студент, а она как педагог, декан театроведческого факультета, было важно — я чувствовал, что мама рядом, подскажет, поможет.
— Получается, в юности вы поменяли жизненную линию, и это произошло во благо...
— Знаете, в нас с братом столько энергии было вложено нашей семьей, что мы обязаны были состояться. Каждый из нас преуспел в своем деле. Да, не вышло с профессиональным спортом, судьба повела в другую сторону, и я ей доверился. Тем более что был домашний театр, с братом, с племянником и племянницей, камерные показы для семьи и гостей дома, разговоры об искусстве... Я тогда уже был режиссером-диктатором (улыбается) и «жуткую мясорубку» театральной жизни проживал в нашей детской комнате.
— Удивилась, когда узнала, что вы после получения диплома служили в армии — были минометчиком, а затем в военном ансамбле песни и пляски. Это не выброшенный год?
— Нет, это полезный опыт. Полгода провел в минометных войсках, а вторые полгода — в музыкальном ансамбле, где у меня были преимущества — я мог видеться с семьей, а в выходные дни играть спектакли в ТЮЗе с разрешения начальства. Благо военная часть находилась напротив театра. Но никто не отменял жесткий устав, строгую дисциплину, я был командиром отделения, обязан был следить за всем. Так что это отличная школа.
— Я считала вас ярким индивидуалистом, а выясняется, что вы человек команды, вас выбирают на руководящие должности...
— Любопытно, как у других складывается впечатление о нас... От индивидуализма я далек точно так же, как сейчас ракета с космонавтами далека от Земли. Одному мне страшно, тянет к людям, я компанейский, и, в принципе, в обществе веселее и интереснее. В кругу семьи и друзей я прямо расцветаю и чувствую себя по-настоящему счастливым. И хотя практически везде я был на каких-то главных позициях, по складу характера вряд ли лидер — никогда не выхватывал власть, шагая по головам, не стремился к этому.
— Но вы хитрый, раз ребенком, когда хоккеистов выстраивали на льду в шеренгу, чтобы каждый забросил шайбу в ворота, вы, едва подходила очередь, тихо откатывались в ее конец...
— Вы меня раскусили. (Улыбается.) Но это не только хитрость, но и стеснительность. Она меня до сих пор продолжает останавливать от каких-то решительных шагов, которые мои ровесники, да и ребята помладше, давно сделали и идут дальше. А я все опасаюсь. Это касается и каких-то новых этапов, и вызовов в профессии, на которые я реагирую оторопью. Впоследствии уже втягиваюсь, но старт для меня неизменно суров. Отваги я бы себе пожелал.
— Обычно артисты довольны, когда с ролью к ним приходит и новый навык, которому их обучают, а ведь наверняка случается, что и нрав прилипает — не отодрать. Было такое?
— Полагаю, что артистам, особенно молодым, надо не забывать, что мы через тренинг входим в роль, достигаем важнейших глубин, которые помогают быть убедительными в кадре и на сцене, но выходить оттуда надо обязательно, чтобы не сойти с ума, таская персонажей в голове. Не могу сказать, что я много брал положительного у своих героев, а вот какие-то отрицательные свойства более прилипчивы, и от них тяжко избавляться. Мне это мешает, я себя ругаю. Так, спектакль ТЮЗа «Страдания юного Вертера» по Гете, который я играл более пяти лет и получил за него молодежную премию, подарил мне порывистость, неврастеничность, разделение мира на черное и белое, неспособность разумно перенести то, с чем ты не согласен. Конечно, когда ты раз за разом проживаешь попытку самоубийства, это не может на тебе не сказаться психологически. Только становясь старше, я осознал, что давно перерос Вертера и уже не могу выходить и честно говорить от его лица.
— Зато вы озвучивали моего любимого персонажа — пса Тотошку!
— Здесь мне была оказана большая честь. Чудесный пример того, как персонаж делает тебя лучше. Собака смелая, предана своим друзьям, команде, которая пойдет с ней по дороге из желтого кирпича, куда бы она ни привела.
— С ролями вы как-то загадываете или не спешите?
— Хочется ответить, что пора бы сыграть Гамлета, Тузенбаха, но тем не менее конкретной роли-мечты у меня нет, и я не желаю себе ничего определенного. Уверен, что жизнь все равно преподнесет нечто неожиданное. По крайней мере все спектакли и фильмы, которые ко мне приходили, — это то, чего я даже представить себе не мог. Так, даже не ожидал, что жанр мюзикла меня настолько увлечет, а в итоге одну из лучших своих ролей, за которую был номинирован на престижные премии «Прорыв» и «Золотой софит», сыграл в «Алых парусах». И в данный момент я с нетерпением жду в начале следующего года выхода фильма по роману братьев Стругацких «Отель «У погибшего альпиниста». Режиссер — Александр Домогаров-младший. Я играю Олафа, и это был невероятный съемочный процесс. А совсем скоро, надеюсь, приступлю к съемкам у Сергея Владимировича Урсуляка в сериале «Война и мир». Он позвал меня на роль Николая Ростова. Так что мне везет на проекты. В качестве примера могу еще привести работу в фильме «Искусственный» у Луки Гуаданьино, там я снимался вместе с Юрой Борисовым. Это дорогого стоит, когда ты сначала не можешь оторваться от его фильма «Назови меня своим именем», а потом оказываешься в его голливудской истории, и он объясняет тебе, какой видит сцену с твоим участием.
— Ваш ближний круг составляют творцы?
— У меня самые разные друзья. Лучший друг — еще со школы, есть товарищи, оставшиеся со службы в армии, однокурсники, друзья из театра. Актерская дружба может проходить через разные периоды, но в результате те, кто остается, — самые закаленные и близкие. Здорово, когда друзья женятся, у них появляются дети, и вы уже встречаетесь семьями. Я невероятно дорожу нашей командой друзей — нашел своих. Это относится и к моему бессменному агенту Мите Савельеву. В одном лице объединяется и деловой партнер, и ближайший товарищ, который наблюдал меня в самых разных состояниях, выручал в тяжелейших ситуациях, делил и горе, и радость. К слову, для меня особенно ценной является дружба не с ровесниками, а с людьми старше, которая возникает на съемочной площадке и продолжается потом. Тут я могу назвать и Максима Коновалова, и Антона Хабарова, и Сергея Симоновича Дрейдена, актера-легенду, ушедшего, увы, от нас. Он был художественным и человеческим явлением. Помню наши встречи, телефонные разговоры, сохранил переписку. Это то сокровище, которое останется со мной.
— Сейчас принято осваивать финансовую грамотность, как у вас с этим?
— Мне нравится деньги считать, приносить домой и откладывать, а не тратить. Я не шопоголик. Мне тридцать, и уже положено быть практичным, осмотрительным, уметь планировать, выстраивать стратегию, не витая в облаках. У меня же и ребенок есть.
— Вашей Ульяне четыре года, поделитесь, какой вы папа?
— Очень зависимый от дочери. Люблю ее бесконечно. Восхищаюсь тем, как она растет, балую ее порой больше, чем нужно, но мне сложно ей отказать. А по характеру она натуральная кошка, которая гуляет сама по себе. Но от меня она взяла застенчивость. Я вижу в ней себя, когда она робеет и не может подойти попросить то, чего ей очень хочется. С ней мы очень нескучно проводим время — ходим в зоопарк, в игровые центры, а также устраиваем семейные посиделки, и Ульяна общается с дядей, с дедушкой, с бабушкой, с прабабушкой.
— Изменило вас отцовство?
— Несомненно, это моя любимая роль. Ни с чем не сравнимое чувство, когда маленький человек к тебе обращается «папа!». И мне, кстати, казалось, что я давно был к этому готов, осознавал ответственность. С юности стремился к семье.
— Сейчас СМИ пишут о вашем романе с актрисой Тиной Стойилкович. Когда намечена свадьба?
— На август, в Сербии. На ее родине, где я и предложение сделал. Это будет красивое торжество, со всеми местными традициями.
— Расскажите, как вы познакомились.
— На пробах. С первого взгляда возникла симпатия — я был очарован Тиной. Это счастливейшая встреча в моей жизни. Мы два года уже вместе. Я могу долго говорить о любви, о нежности, но первое, чем меня покорила эта девушка, так это своей судьбой: приехала из Белграда в чужую страну, несмотря на сопротивление близких, зная лишь несколько слов, поступила, превосходно выучила язык, так что легко играет на нем, приобрела медийность. Если бы она вела дневник, то его стоило бы издать и показывать всем как самоучитель по тому, как верить в себя и никогда не сдаваться, ни при каких обстоятельствах. Тина меня восхищает своей открытостью миру, европейской свободой, которая гармонично соединяется с понятными нам семейными ценностями. В ней сочетаются совершенно парадоксальные вещи, которые магнетически притягивают. Она и пробивная, и деликатная, и женственная.
— Выигрыш, что вы из одной профессии.
— Вот тут как раз по-разному бывает. Но в наших отношениях, несомненно, это плюс. Мы что-то советуем, помогаем друг другу. Готовы говорить часами, и нет такой темы, которую не можем обсудить. И Тина поддерживает меня там, где я порой никак не могу себя отпустить.
— У Тины такой же прочный клан, как и у вас?
— Да, в этом мы тоже совпали. Возможно, на этой почве близость и возникла — на ощущении безграничной любви к семье. Это было объединяющее начало — мы как близнецы в этом вопросе.
— А как у вас с бытом складывается?
— Я вполне себе хозяйственный паренек — каждую пылинку убираю и готовлю неплохо. А уж как готовит Тина! Сербская кухня фантастическая, конечно.
— Как отдыхаете?
— В выходные хожу в зал, тренируюсь, играю в футбол, как с друзьями, так и в театральной лиге города. Еще в хоккей играю в любительской лиге. Так я разгружаюсь. А в отпуск мы с Тиной улетаем. Уже совершили несколько дальних совместных путешествий — помимо Сербии ездили в Испанию, на Байкал, романтично катались на коньках по замерзшему озеру.
— Вы являетесь еще и лауреатом премии топ-50 самых знаменитых людей Петербурга, что явно свидетельствует о том, что ни на что вы не променяете город на Неве. Каковы его преимущества?
— Это мой дом, где я знаю чуть ли не каждый угол. Тут у меня огромное количество любимых мест, начиная с Петроградки, где живу. Я — петербуржец с головы и до кончиков пальцев. Любовь не требует объяснений. Уже сходя с поезда, на вокзале, ощущаю приток свежих сил.
— Тина тоже станет петербурженкой?
— Придется мне проявить мужнин деспотизм и перетащить московскую популярную актрису в Петербург. Киноиндустрия сочтет это ограблением века, но Тина точно не будет против. Тем более это вполне реально — жить в Северной столице, а работать в Москве, — доказываю это сам год за годом. А с появлением новых высокоскоростных поездов будет еще удобнее.
Эксклюзивное интервью журналу «Атмосфера» с Тиной Стоийлокович читайте здесь.
