В Артеме Ткаченко, несмотря на всю его импозантность и утонченность, чувствуется что-то мальчишеское. Но это органично уживается с тем, что он отец уже четверых детей. О том, как он справляется с этой ролью, страсти к опасным приключениям и «скелетах в шкафу» — в эксклюзивном интервью журналу «Атмосфера».
— Артем, мы с тобой общались два с половиной года назад, когда у тебя было двое детей, и вот их уже четверо, трое у вас с Катей. Как папа ты чувствуешь большую разницу?
— Конечно, разница есть. В два раза больше ответственности теперь. В два раза меньше сна. В два раза больше трат. Но и в два раза больше счастья.
— Какой была твоя первая реакция, когда ты узнал, что у вас почти подряд будет еще ребенок?
— Первое ощущение, конечно, — шок и страх за Катю, как она будет управляться, потому что я почти все время работаю, а крошечного ребенка никакой няне не доверишь. Признаюсь, нужно было какое-то время, чтобы сжиться с этими новыми жизненными обстоятельствами, сказать себе: «Будь добр, приспосабливайся и делай так, чтобы всем было комфортно, сытно и дружно».
— Ты был при рождении Леона?
— Я присутствовал при появлении всех детей, кроме Леона. Когда он родился, я был на съемках в Петербурге. Катя точно знала, когда это произойдет, сказала: «Ты уедешь, и в эту ночь я рожу». Так и случилось.
— Удивительно, что у старших сыновей совсем простые имена — Тихон и Степан, а у младших — полная противоположность.
— На самом деле здесь нет никаких закономерностей. Просто Кате очень нравилось имя Теодор, но я сказал, что это все-таки слишком. А Теон устроил нас обоих. Это греческое мужское имя, в переводе означает «богобоязненный» и «божественный». И соответствует времени рождения сына — в православное Рождество. С Леоном у нас тоже были варианты, но мне нравилось это имя, и, собственно говоря, мы не мудрствовали лукаво. И нам показалось, что Тео и Лео — это как Чук и Гек. Единственная проблема в том, что имена созвучные, и я постоянно их путаю и называю детей по-разному. (Смеется. )
— Катя пока работает только мамой?
— Да, пока это невозможно совмещать ни с чем. Она через каждые два часа кормит ребенка. Когда Катя была беременна Леоном, умудрялась репетировать спектакль, но он не сложился. Иногда мы брали на репетицию Теона, но это было довольно сложно. А в планах у Кати, конечно, есть работа. Она обожает свою профессию. И я буду только рад, потому что талантливые люди должны быть востребованными.
— А что ты умеешь делать с маленькими детьми?
— Я могу и накормить, и ухаживать, и убаюкивать. Но пока самого маленького не берусь купать, боюсь, что он у меня выскользнет, и я его уроню в ванну. Испытываю большой стресс от этого. И купаю либо вместе с Катей, либо она одна лихо справляется, а все остальное уже освоил и получаю от этого удовольствие.
— У вас дома сейчас часто бывают все дети, как раньше?
— У нас традиция, что Тихон с нами отмечает все праздники, и мы ездим вместе отдыхать, так повелось, и ему нравится проводить время с братьями. И вот недавно мы всей нашей большой семьей были неделю на море.
— С таким маленьким рискнули лететь, да еще и в другой климат...
— У нас уже есть опыт отдыха с совсем маленьким Теоном, но обычно мы забираемся куда-нибудь в Азию, а в этот раз решили так далеко не ехать. Но все равно хотелось немного тепла и морского воздуха.
— Вы ездили с кем-то из помощников?
— Нет-нет, без нянь, и бабушки у нас довольно молодые, они заняты своими делами, поэтому справлялись сами.
— Как отдохнули?
— Прекрасно. Просто после отдыха с четырьмя детьми нужен еще какой-то отдых. (Смеется.) Но мы загорели, купались. В принципе, все было радостно, и это счастливые моменты, несмотря на то, что необходим постоянный контроль за маленькими, да и за теми, что побольше. Хотя старшие помогали следить за младшими.
— То, что от такого отдыха нужен отдых, как-то превратится в реальность? И подойдет ли поездка с Катей или тебе нужно хотя бы несколько дней в полном уединении? Ты ведь, кажется, ездил и на ретриты-випассаны?
— Конечно, ездил, дважды был там. Последний раз лет шесть назад. И это был очень интересный и классный опыт. Время, проведенное наедине с собой, очень хорошо прочищает голову, потому что сначала идет бесконечный поток мыслей, от которых не можешь отделаться. Ты находишься в некоем параноидальном состоянии и ощущении, что еще немного, и сойдешь с ума. Потихоньку это нивелируется, и в конечном итоге в твоей голове расставляются правильные приоритеты, начинаешь понимать, что действительно тебе в жизни важно, думать, как с этим жить, что поменять, на что сделать предельный упор. Это очень полезно, как мне кажется. И в целом вполне комфортно. Хотя ты не можешь ни почитать новости, ни даже посмотреть погоду, ты просто молчишь. Каждый день проходят медитации по шестнадцать часов, где ты находишься в диалоге исключительно с самим собой, притом что ты все время видишь людей, вы вместе едите, вместе на групповых медитациях. Не все выдерживают, кто-то уезжает на второй день, остаются те, кто понимает, зачем они приехали.
— Там некомфортные бытовые условия?
— Нет-нет, там все комфортно, в комнате по двое живут, очень вкусная еда, естественно, без мяса и рыбы. Очень красиво все, но, конечно, это не пятизвездочный отель. Я знаю, что в Подмосковье есть випассана, и вот там, говорят, действительно аскетично и совсем некомфортно. А если это еще и зимой происходит, то вообще кошмар. Что касается просто уединения, все-таки я часто езжу в командировки, экспедиции и периодически отдыхаю от людей и от семьи. С Катей у нас есть планы на совместный отдых, но пока мы не можем поехать вдвоем, потому что таких маленьких детей никуда не деть. Но вот скоро, если все удачно сложится, мы вчетвером, без старших сыновей вырвемся куда-то на недельку.
— Ты думаешь, это будет легче?
— Нет, скорее всего, тяжелее, но дешевле. (Смеется.) А у меня предвидится отдых на четыре дня с друзьями детства. Мы поедем в Марракеш (Марокко) на самый большой мусульманский праздник. В прошлом году были в Индии точно таким же составом на самом большом индуистском празднике, который называется Кумбха Мела. Вот мы как-то по праздникам. (Смеется.)
— А почему такой интерес к этому?
— Просто хочется познакомиться с совсем другой культурой. Когда-то я прочел книгу «Год в Касабланке» Тахира Шаха, где очень интересно описываются мусульманские праздники. Они довольно кровавые, жестокие, но как-то это засело в моей памяти. Конечно, приятных ощущений от такого зрелища ждать не стоит, но соединиться на несколько дней с этой культурой, как-то почувствовать ее очень любопытно. Думаю, такой необычный опыт полезен и для кругозора, и с профессиональной точки зрения. Надеюсь, поездка в Марракеш обычной тоже не будет.
— Марракеш — немного безопаснее, чем Индия.
— Не факт. Я был однажды в Марокко. Там с безопасностью не все так сладко. Ходят опасные ребята с разрезанными лицами, без ушей.
— С точки зрения санитарии и заразы...
— На самом деле везде можно найти европейские рестораны, чтобы нормально поесть, и в целом безопасные места существуют. Главное — их знать. В Марракеше полно европейцев и европейских заведений. И да, там почище, чем в Индии.
— У тебя всегда была страсть к приключениям, даже опасным?
— Мне кажется, в каждом мальчишке живет такая страсть. Но это экстримом не назовешь. Я вот, к сожалению, кроме Египта и Марокко, не бывал в других странах Африки, хотя это очень интересно и меня невероятно занимает племенная первобытная Африка. Я бы поближе познакомился с каким-нибудь кровожадным племенем вроде мурси. Они, кстати, до сих пор едят людей.
— Как же можно этого хотеть?!
— Есть туры, где тебя охраняют люди с автоматами, и это относительно безопасно. Ну, та еще радость, на мой взгляд.
— Опять же не раз спрашивала у твоих коллег, зачем им все это, если есть так много такой адреналиновой истории в кино.
— Не надо путать одно с другим. Что бы ни происходило на съемочной площадке, это все равно работа. Я не могу взять и отключиться, абстрагироваться посреди съемочного дня. Для этого нужно не думать о завтрашнем съемочном дне, не учить текст, не придумывать сцену.
— И все же есть какая-то картина, которая была в большей степени интересным общим приключением, чем работой?
— У меня было два прекрасных опыта с Юрием Павловичем Морозом. Одна картина под названием «Последний римлянин», она не вышла, снималась на Мальте. На ней мы познакомились с Максом Матвеевым и потом снова встретились там же в проекте «Теория вероятности». Оба раза было здорово, и, наверное, это можно назвать и приключением, и отдыхом. И самый главный приключенческий опыт случился с режиссером Александром Черняевым на съемках фильма «Чужая война». У нас была долгая, месяца на полтора, экспедиция во Вьетнам. Вот это место меня сильно вдохновило и запомнилось. Я там даже начал писать прозу, всякие заметки. У меня был настоящий творческий подъем. Да, еще это Азия, которую я так люблю.
— А откуда у тебя такая любовь к Азии?
— Ну, если ради шутки, то у меня прабабушка — цыганка, а цыгане первоначально из далекой Индии. Ну а если серьезно, я просто люблю тепло, и мне нравится, как выглядят пальмы. (Улыбается.) И я люблю острую и пряную еду. Плюс в мой первый приезд в Индию меня очаровала эта страна тем, что это было совсем не похоже на то, что я привык видеть всю свою жизнь. После я попал в Таиланд, и меня уже очаровали люди. Это, наверное, стало основным триггером.
— Во Вьетнаме обошлось без неприятных приключений? Я сразу вспомнила, как Пашу Попова на съемках там укусила дикая обезьяна...
— У меня тоже было приключение, потому что мы много снимали в джунглях, и я поцарапал живот. Рана инфицировалась. В итоге я загремел в больницу, где мне сделали небольшую операцию. Я три дня лежал в шикарном франко-вьетнамском госпитале. На первом этаже играл тапер, а в моей одноместной палате висел плазменный телевизор, и меню было как в ресторане. Это одна из самых ярких экспедиций в моей жизни. Может быть, и поэтому в том числе.
— Слушаю тебя и понимаю, что ты очень оптимистичный и легкий человек в восприятии жизни. Никогда не думаешь о худшем варианте развития событий?
— Я не паникер. Я реалист. И да, я всегда верю в лучшее. Думаю, мне это передалось от мамы. Она очень позитивный человек, и что бы ни случилось, всегда смотрит на вещи адекватно. В моей семье нет других людей, по крайней мере, из детей, которые уже могут что-то внятное сказать. А жена — еще больший оптимист, потому что я могу начать сомневаться: «Кать, а вдруг, а если?..» И она всегда готова меня успокоить: «Расслабься, все хорошо. Ты чего на ровном месте занервничал?»
— И так же легко вы переживаете все, что касается детей, особенно маленьких?
— Когда у Кати появился первый ребенок, конечно, была повышенная тревожность: «Ой, а что это за пятнышки?» А сейчас с третьим мы уже знаем, что это за пятнышки. Но все равно вот тут я иногда волнуюсь чуть больше, чем жена. Она говорит: «Да все в порядке, давай день-два понаблюдаем, и если что, обратимся к врачу».
— Недавно ты сказал, что не можешь назвать себя молодым. Почему? Что изменилось в твоем восприятии жизни, в реакциях? И в чем-то же ты остался прежним?
— Да, я так же, как и в молодости, восхищаюсь и гневаюсь, но и в эмоциональном плане у меня стал немножко другой градус ответственности. Например, дети иногда очень профессионально манипулируют и выводят из себя. И нужно более взросло это воспринимать, контролировать свои эмоции и не поддаваться на провокации. (Смеется.) А в том, что касается каких-то радостных и счастливых моментов, то тут я со своими детьми на одной волне. Порой непонятно, кто из нас старше, потому что я так же могу валять дурака, прыгать, кидаться подушками, орать, даже разбудить маленьких, потому что мне очень весело со старшими.
— Признайся, а игрушки покупаешь, в том числе для себя, когда зажигаешься чем-то, как мальчишка?
— Катя спит с малышами, а я с ребятами постарше. И у нас есть классный проектор, в котором восемнадцать слайдов с картами звездного неба, со всеми планетами. И вот тут, пожалуй, да, я купил себе игрушку под эгидой того, что детям она тоже понравится.
— Ты сказал, что нужно не поддаваться на детские провокации. Всегда спокойно можешь что-то объяснить, на что-то среагировать, не повышая голос?
— Нет, я могу прикрикнуть, потому что иногда ребенок в прямом смысле слова тебя не слышит, пока ты не скажешь ему с повышенными децибелами, которые воспринимает третье ухо или что-то еще. Бывает, что только определенный звук (смеется) проникает в эту маленькую непослушную голову.
— А на тебя мама в детстве могла прикрикнуть, шлепнуть?
— Ну, конечно, бывало. Мальчик, как мне кажется, не может быть покладистым, шелковым. Он должен быть вредным, задиристым, иногда капризным, иногда слишком шумным и веселым. Это живость ума. Мама никогда меня не била, не ставила в угол на горох (смеется), но меня наказывали по делу и давали понять, что я не прав. Это все было довольно дипломатично, хотя иногда она, конечно, могла прикрикнуть. Собственно, как и сейчас, если ее немножко разозлить. На то она и мама. (Улыбается.)
— Ты достаточно закрытый человек, на мой взгляд. Но с кем-то бываешь полностью открытым?
— Вряд ли. Я вообще не очень люблю вываливать свою жизнь. Конечно, есть люди, с которыми мы очень похожи в своих взглядах на жизнь: в приоритетах, в отношении к профессии. Но я считаю, что у каждого человека должны быть свои скелеты в шкафу, и в этом наша индивидуальность и уникальность.
— То есть и с Катей вы не все обсуждаете?
— Конечно, нет. У меня бывают какие-то рабочие переживания. Зачем лишний раз травмировать близкого человека? И я никогда не говорю Кате, что она должна мне рассказывать все, что происходит в ее жизни, и делиться всеми подробностями. Есть темы, о которых она говорит со своими подругами, меня в них не посвящает. Это нормально. И дело даже не в секретах, а просто в какой-то этике.
— Приходится ли тебе в связи с увеличением семейства идти на какие-то серьезные компромиссы в работе или просто фартит с достойными предложениями?
— Сложный вопрос. Понятно, что и кино, и театр — искусство, актерская работа — творческий процесс, но все-таки это и ремесло, которое кормит не только меня, а всю мою большую семью. Возможно, действительно приходится идти на какие-то компромиссы и успокаивать себя. Но на что-то совсем из ряда вон: либо очень плохо написанное, либо то, где вообще нечего играть, я не соглашусь. Роль может быть не самой яркой, не самой большой, но все равно в ней должно присутствовать что-то, что меня заинтересует, хотя бы одна сцена. Бывает, предлагают яркий эпизод, а бывает, просто хотят взять «фамилию», чтобы поставить ее в начало титров или повесить твою фотографию, не давая никакой возможности хоть что-то сделать в роли. В такой ситуации приходится отказываться.
— Ты рассказывал, что отказался от какого-то омерзительного персонажа. Это было уже при четырех детях?
— Я бы и сейчас от него отказался, потому что все равно должен найти в персонаже что-то, за что смогу его оправдать, пожалеть и полюбить. И чтобы зритель хоть на секунду мог почувствовать это и понять, почему герой такой, каким бы странным и страшным он ни был. И я обязательно должен найти причинно-следственную связь его поступков. А когда ничего этого нет, как мне играть и зачем?
— У тебя выходят два спектакля, хотя театр в твоей жизни — не частая история. Почему пошел в эти проекты?
— У меня было много свободного времени в этом году. Хотелось заполнять пустоту и не терять форму, потому что я люблю заниматься своим делом. Да и копейка лишней не будет, хотя заработки в театре несравнимы с гонорарами в кино. То есть участие в спектаклях хорошо и для поддержания штанов, и для актерской формы. Ну и, наконец, был довольно интересный материал. И со спектаклем «Одни во Вселенной» по пьесе Вуди Аллена «Sentral Park West», и с проектом «Шанель № Стравинский». Репетируя и там и там, я получал удовольствие не меньшее, чем в кино.
— А ты знал что-то о Стравинском и их истории с Шанель?
— По сравнению с тем, что знаю сейчас, практически ничего, кроме того, что я пытался когда-то слушать его действительно сложную по восприятию музыку. И он сам был непростой человек и многогранная личность, как и Шанель. Доподлинно неизвестно, был у них роман или нет. В нашей трактовке был. Собственно говоря, даже если его и не было, то их отношения, дуэль великих умов и травмированных людей — очень интересная тема. Парадокс, что Стравинский не родился гением, а стал им. Он даже не занимался музыкой с детства. Должен был стать юристом. Потом познакомился с Римским-Корсаковым, и тот ему через какое-то время сказал, что юрист из вас не получится, а вот композитор, может быть. И чем больше я про Стравинского читаю, тем непонятнее мне его фигура. Но я должен сыграть не памятник, а человека, который всю жизнь боялся быть обычным.
— Были ли роли, которые удивили тем, что открыли что-то в тебе самом как в человеке?
— 9 мая должен выйти сериал «Грачи», где действие разворачивается в 1947 году, многослойная, очень драматичная история. Если говорить про героя, конечно, это не про Артема Ткаченко. Мне в жизни сложно, да и не нужно быть таким суровым, брутальным, что называется, настоящим мужчиной, одиноким волком. Я все-таки довольно мягкий, семейный, добродушный, умеющий и любящий радоваться, может быть, в чем-то откровенный, а в чем-то закрытый. Но для этого героя мне приходилось искать в себе жесткость и суровость. Это то, чего мне, может быть, действительно не хватает: в принятии неких решений, в общении с какими-то людьми. Хотя мне сложно переносить эти качества в жизнь. Совсем недавно мы с Катей разговаривали о том, что одно дело — играть на съемочной площадке или на сцене, другое дело — обманывать людей в жизни.
Я этому совершенно не научился. Я снимался в фильме «Ключ времени». Когда пришел на пробу, сказал: «Ребята, давайте попробуем, но это вообще не про меня. Я не представляю, как буду играть такого шута. Я не настолько раскрепощенный актер». И для меня стало удивлением и открытием, что я могу быть таким, как в этой роли.
— Ты говоришь, что было бы замечательно сниматься в фильмах, которые могли бы хоть на полтора-два часа делать твоих детей счастливыми. Есть ли такие работы у тебя? И какие фильмы делали тебя в детстве счастливым?
— Если начать издалека, то я все детство с удовольствием смотрел «Новогодние приключения Маши и Вити». Сейчас, конечно, это смотреть невозможно. Но иногда я с радостью переслушиваю всю музыку, которая звучит там. Это фильм «Мио, мой Мио». Ну и все наши советские сказки, начиная с «Морозко», и много фильмов из «Золотой коллекции». А из того, что радует моих детей, назову свою картину «Ключ времени», сказку, которую они любят, и мы с удовольствием ее смотрим вместе. Скоро у меня выйдет полнометражный фильм «Волшебная лампа», где мы играем с Пашей Деревянко, Равшаной Курковой, Настей Красовской. Это классная костюмированная сказка, а действие происходит и в нашем времени, и в вымышленном. И это «Руслан и Людмила», где я недавно снимался. В одной сказке я светлый колдун, а в другой — темный.
— В одном из интервью ты сказал, что дети любят родителей не за что-то, а просто так, и не требуют ничего. Я бы так не сказала. Скорее родители от детей ничего не требуют.
— Требуют, конечно, те, что постарше. И внимания, и новых гаджетов, и чтобы им вкусную еду мама готовила. Сегодня что-то ели, а завтра уже другое хотят. Но это все нивелируется за счет искренности их чувств. Они же тебя любят не за то, что ты купил им новый телефон, новую машинку или приготовил вкусный ужин, а просто за то, что ты у них есть, за то, что ты их целуешь, убаюкиваешь, помогаешь делать уроки, иногда ругаешься. Любовь ребенка к родителю — это в чистом виде сыворотка любви, которая делает тебя счастливым.
