Виктория Толстоганова — не только яркая, талантливая актриса, но и интересная рассказчица. Накануне 8 марта мы обсудили первые опыты, связанные с женственностью, отношения со взрослыми детьми и манкость зрелых женщин
— Виктория, в одном из ваших интервью я прочитала, что вы считаете гендерные праздники устаревшими. Мужчины с букетами в день 8 Марта действительно не вдохновляют вас?
— Да ладно! Я тогда была молода. (Улыбается.) Мужчины с букетами, конечно, вдохновляют всегда, в любой день. Но 8 Марта, когда я вижу цветы со всех сторон, настроение поднимается. А глубже не будем вдаваться в корни этого праздника. У меня первое ощущение от него и вообще какое-то понимание женственности связано с мамой. Мы всегда ее поздравляли, делали открытки... Да-да, мы с мамой в этом смысле тоже всегда очень трепетно обращались: и цветы, и открытки были. И есть. Вокруг много людей, которым хочется ее поздравить. Со стороны мамы это было очень правильное решение — родить много детей. Теперь они обзавелись своими семьями, тоже родили детей, и все уделяют маме внимание.
А вот что касается ощущения женственности, детская память подкидывает какие-то моменты, связанные с бабушкой. Она всегда удивительным образом следила за собой, завивала волосы на бигуди и прекрасно одевалась, хотя в ее гардеробе было совсем немного вещей. И спрашивала у всех: «Как вы думаете, сколько мне лет?», ей отвечали: «Шестьдесят», а она: «А вот и нет, мне восемьдесят!». Я рядом закатывала глаза. (Смеется. ) За всю ее жизнь у нее была одна шуба, но она ухаживала за ней так, что та всегда была как новенькая, и казалось, что это норка, а она была искусственная. Еще помню ее украшения! Как мне нравилось, приехав к бабушке в гости, разбираться в этих ящиках. Все это я видела не раз, но всегда с таким наслаждением рассматривала серьги, разноцветные бусы. Это был особый ритуал. Я думаю, что все девочки так делают. Я даже за Варей своей порой наблюдаю, как она машинально начинает перебирать мои украшения. Я говорю: «Ничего нового не появилось». Она: «Ну да, ну да». (Смеется.) Бабушка подарила мне кольцо с бриллиантом и серьги, мне было лет пятнадцать, и я не могла представить, что это можно вообще носить. А она каждый раз: «Викуля, почему не носишь мои сережки?!». Звала меня Викуля или звездочка. (Смеется. ) Сейчас это мое любимое кольцо, оно очень красивое, сережки носит мама.
— А у вас в пятнадцать лет был какой стиль?
— У меня не было никакого стиля, я вас умоляю. Моя юность пришлась на девяностые. Мы носили то, что удавалось достать. Я уже рассказывала эту историю, но она действительно показательная. Моя мама работала в Математическом институте имени Стеклова рядом с нашим домом. И в этом институте работали иностранцы. У нее был друг из Германии, который подарил ей на Новый год кроссовки «Адидас». Они были тридцать восьмого размера. А я тогда носила тридцать пятый, но мама все равно положила их мне под елку. И вот я их как-то носила, подкладывая в носок бумажку. Еще, помню, надевала папин свитер объемный, подвязывала его поясом. Вот такой стиль. (Улыбается.)
— Кстати, как говорят психологи, папа играет большую роль в жизни женщины, влияет на ее самооценку. Папа давал вам какую-то уверенность в том, что вы самая лучшая?
— Мне кажется, да, но не словами. Папа у нас немногословен. Но мне передались его гены, я абсолютно папина дочка. Я очень похожа на него по характеру, по реакциям, по темпераменту, то есть я его очень хорошо чувствую. Из моих трех детей Федор, например, моя копия. Но у папы есть такая особенность — его интересуют дети, щенки, в общем, все маленькое, поэтому, наверное, они и рожали всех этих бесконечных девочек, то есть нас. Помню, я принесла щенка домой, и он умилялся: «Какой милый, будет теперь с нами жить?». А вот когда это все вырастало, он уже не знал, как взаимодействовать, и терял интерес. Это смешно. Но у меня все равно с ним внутренняя связь, молчаливая в основном. Хотя сейчас он стал даже разговорчивее. (Улыбается. )
— Вы рассказывали, что рано ушли из дома, это было связано с влюбленностью или просто хотелось свободы?
— С очередной влюбленностью. (Смеется. ) Я все время в кого-то влюблена. Ну это не то что я покинула отчий дом, хлопнув дверью, нет. Пожила немного отдельно и обратно вернулась. Моя Варя уехала учиться в Сербию, когда ей было семнадцать. Она доучивалась в школе в Москве и оканчивала школу в Сербии. А я подбадривала, что, мол, я в этом возрасте тоже ушла из дома. Она спрашивает: «А ты почему?». И тут я как-то растерялась даже, потому что это совсем другая история. (Смеется. ) Говорю: «К мальчику жить» — «Ну, такое». Варя у нас совсем другая, она вообще всегда была очень разумная. В отличие от меня. (Смеется.) Но сейчас она вернулась в Москву, учится здесь на психолога. И она очень радуется, что мы делаем ей чай, когда она приболела, и кормим ужинами.
— Как вы относитесь к одиночеству? Вы когда-нибудь были одна вообще?
— Я поздно повзрослела, и когда это произошло, поняла, что, наверное, одиночество — тоже какое-то отдельное удовольствие. Я стала самодостаточной, а вот раньше вообще не могла быть одна. И не потому, что мне нечем было себя занять. Просто нужно было присутствие рядом человека. Мне было трудно понять Варвару, которая одна гуляла в Мещерском парке. Как такое возможно? Пусть там красиво, но гулять в одиночестве?! А сейчас я могу ее понять.
— Судя по тому, как вы всегда отзываетесь о Варе, у вас совершенно особая с ней связь, начиная с первых минут ее рождения...
— Просто моя дочь очень долгожданная. Слишком долгожданная. Благодаря тому, что она появилась, родились и другие мои дети, она «открыла портал». (Смеется.) Я долго не могла забеременеть, многое для этого сделала, и когда большой путь все-таки увенчался успехом, это было особенное счастье. И у меня действительно к ней очень трепетное отношение. Хотя мои дети очень смешные: они считают, что любимчик в семье — это Федор. А все потому, что мы с ним делали домашнюю работу. Просто у учительницы Федора была такая установка, что с детьми, особенно в начальной школе, надо уроки делать. А у Вариной учительницы — другая, что дети должны сами справляться. И вот теперь, повзрослев, она нас подкалывает, что мы Федора больше любим. Самое интересное, что и младший Ваня с ней полностью согласен.
— А Федор к этому как относится?
— Он тоже вошел в роль. Это уже семейная шутка такая. Но на самом деле дети это все придумали. (Смеется.) Я изначально мама девочки по своему устройству. Мои племянники в основном мальчики, а тут вдруг у одной из моих сестер, Наташи, родилась дочка Меланья. Господи, вот оно, давно забытое девичье! Ей два года, и она говорит мне: «А можно мне остаточек кефирчика, пожалуйста?» — а я ей: «А можно я тебя обниму?». Она аккуратненько отрицательно качает головой, чтобы не обидеть, но и обнимать ее не стоит. И в этом столько полутонов и недосказанности. Космос. (Улыбается.)
— Как вас изменило материнство как человека, как женщину?
— Ой, да это так давно уже было.
— Как давно? Оно продолжается!
— Я имею в виду, началось давно. Хотя я Варю не так рано родила. Я обожала покупать ей красивые вещи. У нее было столько платьев — модных, прекрасных, крутых! В отличие от меня, я вообще не ношу платья, к сожалению. И я играла во всю эту историю, ну как играла, в смысле, мне это очень нравилось. Гладила ее кофточки, распашонки — и в какую-то нирвану улетала, абсолютный релакс. Когда я стала мамой, у меня даже работа отошла на задний план, не было такого подключения к съемкам, как раньше. И мне не хотелось дочку оставлять, как бы вырывать себя из этой нашей жизни. А потом дети растут, и ты взрослеешь вместе с ними. Сейчас я могу с ними общаться как со взрослыми людьми, и мне это очень нравится. Материнство — прекрасный опыт. Дети — это счастье безусловное. Хотя перемешанное вместе со страхом за них. И чем старше они становятся, тем больше за них тревожишься. Но жить с этим страхом привыкаешь. Меня спасает то, что я все забываю. (Смеется.) Это не возраст, это всегда так было. Например, я иногда волнуюсь: «А где Федор? Почему он не звонит?». А потом переключаюсь на что-то и забываю о тревоге, а Федор уже и дома. (Смеется.) Очень удобно.
— Недавно прочитала: все, что мы делаем в этой жизни, мы делаем либо из любви, либо из страха. Как вы считаете, на что можно пойти ради любви?
— Не знаю, обязательно ли надо на что-то идти? Надо быть, наверное, честным и не идти на сделки с самим собой.
— Первые любовные переживания дали вам понимание личных границ? Или это было травматично, больно?
— Границы были всегда. А травматично, больно — нет. Я неслась вперед, оставляя, иногда раня. Наверное, сегодняшнее юное поколение более осознанное, умеет выстраивать эти самые границы изначально. Сейчас другое время, другие отношения между мужчиной и женщиной. Честно говоря, мне они нравятся больше, нежели это было во времена моей юности. Оглядываясь назад, я думаю: как мы вообще выжили? Лихие девяностые... Время было страшное, сложное, но это еще пришлось на мои (и не только мои) бесстрашные года.
Слава богу, что наркотики прошли каким-то образом мимо меня. И на том спасибо. Я об этом узнала очень поздно. Таким образом уберегла себя, я думаю. С моим-то безрассудством. Конечно, и окружение повлияло: я пошла в театральную студию, которая нас воспитывала, и мы жили в каком-то своем мире. Потому что в реальном мире тогда действительно было очень страшно.
— У вас было желание первое время доказать себе или окружающим, что вы на своем месте? Вы же не сразу поступили в театральный.
— Нет, я не чувствовала, что кому-то что-то доказываю. Меня это просто увлекло и все. На самом деле я все время что-то доказываю себе, у меня, что называется, синдром самозванки. Хотя, безусловно, я понимаю, что многое умею в профессии и могу сделать интересно, то есть удивить себя в первую очередь. В свое время я ушла из театра просто потому, что ужасно волновалась на премьере. Я выходила на сцену, и у меня тряслись руки и ноги. Есть очень хороший фильм «Сентиментальная ценность» — про талантливую актрису, которая так переживала, что сбегала перед спектаклем. И вся труппа об этом знала и пыталась ей помешать. Она, например, говорила: «Секундочку, я только водички попить», а сама раз — и за дверь. (Смеется. ) И они ее ловили, запирали все двери. А потом она выходила на сцену и играла просто бомбически! Фильм потрясающий, просто прекрасный. Мне, конечно, не хватало трусости или смелости сбежать со сцены, но в какой-то момент я подумала: «Да пошел он, этот театр! Раз я переживаю такой стресс, зачем себя мучить?». И ушла. А в кино почему-то я себя чувствовала иначе, как рыба в воде.
— Но сейчас в вашей жизни снова есть театр...
— Да, и недавно мы выпустили очень хороший спектакль «Оскар и Розовая дама», режиссер Филипп Гуревич. Приглашаю. Сейчас совсем другие ощущения, когда я выхожу на сцену, — мне хочется просто поделиться со зрителем этой историей. Я уже не переживаю, как будут оценивать мою игру, хотя, конечно, мне всегда хочется сыграть лучше. В общем, пройдя долгий путь в профессии и по — взрослев, я поняла, что, оказывается, театр — это не так страшно. (Смеется. )
— А как вы воспринимаете авторитарных режиссеров?
— Сейчас время авторитарных режиссеров уходит, как мне кажется. Если вдруг возникают такие люди, смотришь на них как на ископаемое. Думаешь: вот сколько комплексов у человека проявляется! Мы стали по-другому это воспринимать. Я помню, что наш Хейфиц был дико авторитарным. Но надо сказать, у нас была огромная разница в возрасте и опыте — он мастер, мы студенты. Помню, мы дела — ли какой-то этюд, я должна была по канату спускаться в пещеру. И он меня заставил спуститься и подняться по этому канату раз сто. У меня вообще не было сил, я еле дышала. А он вопит: «Давай, делай!». Но даже сквозь его бешеный крик я понимала, что он меня ценит, любит. И понимала, чего он добивается: когда наступает усталость, ты перестанешь играть — не до этого, просто живешь, а это очень ценно всегда. Уже потом, на профессиональной сцене, он тоже делал со мной спектакли, бесился и орал, и любил. (Смеется. ) Но тогда было другое время, советские театры строились на авторитарности, личности режиссера. А сейчас, как мне кажется, все решается с помощью спокойного, уважительного диалога.
— Изменилось ли сейчас ваше отношение к работе? Остался ли трепет или это больше ремесло?
— Я очень люблю свою профессию, и да, у меня невероятный трепет от нее, от ролей, от получившихся спектаклей. Я счастлива своей работой.
— Какая из ваших ролей оставила у вас особый эмоциональный след?
— Из последних работ в кино — наверное, Катерина Ивановна в «Преступлении и наказании» режиссера Владимира Мирзоева. А надолго оставил след сериал «Палач». Я очень люблю свою работу там, от меня такие слова по отношению к себе — редкость!
— Интересны вам темы, которые поднимает наш кинематограф, молодые режиссеры?
— Ну, что-то да, что-то нет. Не самые лучшие времена для российского кинематографа сейчас, мало хороших сценариев. Безусловно, есть темы вечные, актуальные для любого времени. Главное, чтобы было снято так, чтобы зритель к этой истории подключался.
— Не было такого в последнее время, чтобы вас очень тронула какая-то история?
— Конечно, было. Вот Иван у нас снялся в кино тут у Клавы Коршуновой. Это я не об Иване, а о том, что я прочла отличный сценарий. Даже вне зависимости, снимался бы Ваня или нет, сценарий на меня произвел впечатление, я плакала. История взросления мальчика. Тонкий, нежный и глубокий, все, как я люблю. В общем, ждем.
— Вы, наверное, очень волновались за Ивана, когда у него были съемки?
— Ну я же актриса, знаю, как все происходит. И я очень боялась, чтобы он не замерз, потому что лес, зима, холод. Передавала ему вещи, еду в лотках, просила Варвару все это отвезти, когда сама не могла. Я в общем-то тревожная в бытовом плане. А Ивану как раз было так хорошо на съемках! И когда продюсер звонила и спрашивала, можно ли переработку, он боялся, что я откажу.
— Одеться потеплее — это прямо мамская история.
— Не совсем мамская, я просто очень хорошо знаю, что на съемках всегда холодно. Всегда, даже если три слоя утепления. В жизни как раз я спокойна: короткие пуховики, вот это все, пожалуйста. В жизни у меня нет авторитета в этом смысле, сами все решают.
— Да и мы раньше так ходили. И без шапок.
— Да, помню, у меня была какая-то короткая куртка, юбка-мини и ботфорты. И колготки капроновые — ноги в них леденели, я их просто не чувствовала. Вот Варю мою сейчас не заставишь пойти в чем-то неудобном. У меня была подруга в институте, моя однокурсница. У нее были какие-то красивые вещи. Когда мы шли в клуб тусоваться, она мне их давала. И туфли на каблуках. Но у нее был 36-й размер, у меня 38-й, но я прекрасненько влезала в них. Чтобы Варя надела что-то слегка неудобное? Никогда!
— Да, современные девушки с большей заботой к себе относятся. Виктория, а как вы считаете, в чем сила, манкость взрослой женщины? Есть что-то, что мы можем дать этому миру?
— Безусловно, возраст — это удивительная вещь. В нем сконцентрирована сила, мудрость какая-то, основанная в первую очередь на опыте, какое-то уже знание себя, что дает свободу и спокойствие. Но возраст отнимает ощущение бесконечности жизни, которое есть у нас в молодости, зато делает нас бесконечными в детях.
