Архив

Прыжок к свободе

Эта трагическая история началась в июне 1961-го и закончилась совсем недавно. История о том, как КГБ сам спровоцировал невозвращение Рудольфа Нуреева в СССР, и о последовавшем за этим трагическом конце великого танцовщика. То, о чем еще неизвестно широкому кругу читателей, поведал Борис Сопельняк, побывавший в архивах КГБ.

14 мая 2007 18:41
1173
0

Эта трагическая история началась в июне 1961-го и закончилась совсем недавно. История о том, как КГБ сам спровоцировал невозвращение Рудольфа НУРЕЕВА в СССР, и о последовавшем за этим трагическом конце великого танцовщика. То, о чем еще неизвестно широкому кругу читателей, поведал Борис СОПЕЛЬНЯК, побывавший в архивах КГБ.

Факт отказа Нуреева возвратиться в СССР доказан материалами дела № 50 888, хранящегося на Лубянке. (Большую ошибку допускают многочисленные публикаторы, которые пишут его фамилию через «и», то есть Нуриев. В моем распоряжении — копия паспорта Рудольфа, и там его фамилия написана через удвоенное «е». — Авт.) Но что предшествовало решению Нуреева не возвращаться в Советский Союз? Чем оно вызвано?

Чтобы ответить на эти и многие другие вопросы, Управление КГБ по Ленинградской области и возбудило уголовное дело. А обвинялся Нуреев ни много ни мало в измене Родине.

И в постановлении об избрании меры пресечения в случае его появления на территории Советского Союза предписывалось подвергнуть Нуреева заключению под стражу. И за измену Родине, в соответствии со статьей 64 «а», Нуреева ждал смертный приговор.


Свидетельские показания



Уголовное дело № 50 888 принял к своему производству капитан Валдайцев. Как водится, следователь начал с допроса свидетелей. Одной из первых в печально известный Большой дом была приглашена сестра Рудольфа — Разида, педагог по образованию. «Танцевальное дарование брата обнаружилось еще в детском саду, — рассказывала Роза. — Но родители категорически запрещали ему посещать хореографический кружок. Еще больше обострились отношения в школьные годы: и в Дом учителя, и во Дворец пионеров Рудольф бегал тайно от родителей, а я как могла его прикрывала. Потом на него обратил внимание балетмейстер Уфимского театра оперы и балета — он предложил брату место в театре. Когда Рудольф сказал об этом родителям, они устроили страшный скандал! „Что это за профессия, — кричал отец, — никто в нашем роду не кривлялся на сцене!“ И тогда я в открытую пошла против них и настояла на том, чтобы Рудольф занимался любимым делом. Так в шестнадцатилетнем возрасте он поступил в балетную труппу театра, а учиться перешел в вечернюю школу… В 1955-м в Москве проходила Декада башкирского искусства. Рудольфа заметили и московские, и ленинградские хореографы — учиться приглашали и те и другие. Брат выбрал Ленинград. В училище его зачислили сразу в шестой класс, а через две недели перевели в восьмой. В 1958-м он сдал выпускные экзамены и был приглашен в Кировский театр».

— Что вы можете сказать о его политических взглядах?

— Ничего. По-моему, их у него вообще не было. Наверное, это прозвучит слишком красиво, но он жил искусством и ради искусства. Судите сами! За два года он подготовил десять ведущих партий в балетных спектаклях Кировского театра. Мало кто знает, что за это же время он научился играть на пианино, а после гастролей в Египте, не желая, как он говорил, быть глухим, засел за английский и довольно быстро его освоил. Я уж не говорю о том, что Рудольф не вылезал из музеев, театров и филармонии. Он прекрасно понимал ущербность своего провинциального воспитания и ликвидировал многочисленные пробелы. При такой занятости, как вы понимаете, ему было не до политики.

— Говорят, у него был довольно сложный характер?

— Да какой там сложный! Он очень добрый, честный, заботливый и принципиальный парень. К тому же очень гордый и, видимо, из-за этого легко уязвимый. Не стану скрывать: Рудольф довольно вспыльчив, закипеть он может мгновенно — и в такую минуту может нагрубить, а то и оскорбить. Но он очень быстро остывает и тут же начинает раскаиваться и извиняться. Уверена, что решение остаться во Франции Рудольф принял в состоянии аффекта и теперь рвет себе сердце, не зная, как выпутаться из этой истории. Ни секунды не сомневаюсь, что, если ему как-то деликатно помочь, Рудольф вернется на Родину.

— А известны ли вам близкие связи Нуреева? Его друзья, подруги — короче говоря, круг общения?

— Поклонников и поклонниц было множество, а вот друзей, к великому сожалению, не припомню, — вздохнула Роза. — Единственным по-настоящему близким человеком Рудольфу был Пушкин. Александр Иванович Пушкин был педагогом брата в хореографическом училище. Пушкина Рудольф любил и уважал как никого на свете. Других, как вы говорите, близких связей я не знаю.

Нетрудно догадаться, что Александра Ивановича Пушкина тут же вызвали в Большой дом и учинили довольно продолжительный допрос.

— Вы знаете Рудольфа Нуреева? — с совершенно нелепого вопроса начал следователь.

— Конечно, знаю, — пожал плечами Пушкин, — ведь он был моим учеником. Три года Рудольф занимался в моей группе в училище, а после поступления в театр регулярно посещал мой класс усовершенствования солистов театра. Он очень упорный и целеустремленный парень. За три года окончить полный курс хореографического училища, в тот же год стать солистом одного из популярнейших театров мира, станцевать ведущие партии в десяти спектаклях, стать лауреатом конкурса в Москве, а затем и на фестивале в Вене — согласитесь, что такое далеко не каждому по плечу. А если учесть и жуткую травму, которую он получил на одной из репетиций, то можно себе представить, какой ценой доставались Рудольфу все эти достижения. Травма? Он сильно подвернул ногу и не мог не то что танцевать, а даже ходить. Жил он тогда в общежитии, ухаживать за ним было некому, поэтому мы с женой взяли его к себе. Относились к нему как к родному и близкому человеку, он нам платил тем же. Мы так привыкли друг к другу, что даже когда Рудольф выздоровел и получил комнату, то переезжать туда не стал, а поселил в ней сестру. Так мы и жили, можно сказать, одной семьей до самого отъезда Рудольфа на гастроли в Париж.

— Почему, по вашему мнению, Нуреев решил изменить Родине и остался за границей?

— Я думаю, что решение остаться за границей Рудольф принял в состоянии аффекта.




Изменение маршрута

Состояние аффекта… Кто знает, случилось бы то, что случилось, если бы КГБ 16 июня 1961 года не начал операцию по «изменению маршрута», в результате которой Нуреев и решил не возвращаться?

15 июня в посольство СССР во Франции срочно вызвали директора театра Георгия Коркина и сотрудника КГБ Виталия Стрижевского, который числился заместителем руководителя гастрольной поездки. «Гастроли в Париже заканчивались 15 июня, а 16-го утром мы должны были вылететь в Лондон, — вспоминал Коркин. — И вдруг в последний день пребывания во Франции ни свет ни заря меня вызвали в посольство. Именно вызвали, а не пригласили! Вместе со мной затребовали и Стрижевского. Примчались, ждем… Я-то думал, что будут хвалить за успешные выступления, а нам объявили, что есть решение Москвы (именно так и сказали — Москвы, а не Министерства культуры или кого-либо еще) о немедленном откомандировании Рудольфа Нуреева в Советский Союз. Я пытался возражать, говорил, что Нуреев блестяще танцевал в Париже, что о нем писали все французские газеты, что его с нетерпением ждут в Лондоне, что его отсутствие скажется на выступлении всей труппы, но мне в категорической форме заявили, что это решение окончательное и обсуждению не подлежит.

Сценарий был довольно странный: мне было предложено объявить об этом решении в аэропорту, причем в тот момент, когда вся труппа будет проходить паспортный контроль перед посадкой в лондонский самолет. Я считал, что это неразумно, что это не только повергнет в шок самого Нуреева, но и может вызвать международный скандал — ведь вокруг огромное количество иностранцев, и мы не в Шереметьеве, а в Ле-Бурже. Но меня никто не слушал. Рано утром вся труппа отправила свой багаж на лондонский рейс, среди прочих были чемоданы Нуреева. Перед выходом на летное поле я вызвал Нуреева из очереди и сказал, что его срочно отзывают в Москву для участия в очень важном концерте. С ним летят один из администраторов, переводчица и двое рабочих сцены. «Этого не может быть!» — воскликнул Нуреев. Ему сразу стало плохо, он сильно побледнел, ослаб и едва не упал. Тут же подбежали наши люди, стали его успокаивать: станцуешь, мол, в Москве и прилетишь в Лондон. Но Нуреев, казалось, ничего не слышал".

— Да-да, его состояние было близко к обморочному, — подтвердил на том же допросе Виталий Стрижевский. — Потом он пришел в себя, говорил, что не хочет в Москву, что хочет быть с труппой и должен выступать в Лондоне. Мы просили его взять себя в руки, понять, что Москва есть Москва и мы ничего сделать не можем, что концерт в столице очень представительный, что билет на рейс Москва-Лондон для него уже заказан… На какое-то мгновение он в это поверил, стал сетовать, что его костюмы улетают в Лондон и в Москве ему не в чем будет танцевать. Тем временем заканчивалась посадка на лондонский самолет, и Нуреев попросил разрешения попрощаться с труппой. Вместе с работником посольства Романовым я проводил его к самолету, он со всеми тепло попрощался, и мы вернулись в зал ожидания. В мою задачу входило обеспечить посадку Нуреева в самолет «Аэрофлота», а потом догонять труппу. Мы зашли в кафе, заказали кофе, но Нуреев пить отказался. Он был страшно взвинчен и нервозен, поэтому мы не спускали с него глаз. И вдруг в кафе появилась Клара Сэн! Его поклонница. Молодая красивая девушка, по слухам, дочь чилийского миллионера. Она не отходила от Нуреева чуть ли не с первого дня гастролей. Мы считали, что именно из-за нее он пропадает по ночам и в гостиницу возвращается под утро.

— Вы знали о его отлучках и ничего не предпринимали? — посуровел следователь.
— Как это не предпринимали?! — возмутился Коркин. — Еще как предпринимали! Я не раз беседовал с ним на эту тему, требовал, увещевал и даже угрожал. И знаете, что он мне отвечал? «Если вы подчините меня общей дисциплине, я покончу жизнь самоубийством!» Между нами говоря, на будущее я решил никогда больше не брать его за границу.
Капитана Валдайцева очень интересовало, что это за сомнительные личности, из-за лишения общения с которыми Нуреев был готов покончить жизнь самоубийством. Ответить на этот вопрос не смог ни главный художник театра Симон Вирсаладзе, ни заведующий балетной труппой Владимир Фидлер, ни главный администратор Александр Грудзинский. Совершенно неожиданно, назвав вещи своими именами, все прояснила партнерша Нуреева, известная балерина Алла Осипенко. «Хочу подчеркнуть, — сказала она допросе, — что Нуреев был только моим партнером и никаких личных отношений у меня с ним не было… Да и не могло быть. Дело в том, что среди его поклонников было много гомосексуалистов: с ними-то он и проводил время, пропадая по ночам в Париже».

Так вот, оказывается, в чем дело! Значит, всему виной не юная миллионерша, а гомосексуалисты! Это они сбивали Нуреева с истинного пути, это они вынудили кагэбэшников принимать срочные меры для спасения советского гражданина от их тлетворного влияния. Это от них было решено оградить Нуреева с помощью операции по «изменению маршрута» 16 июня 1961 года.


Провал операции

Итак, какое-то время все шло по плану: труппа улетела в Лондон, Нуреев остался в аэропорту, вот-вот объявят посадку на рейс «Аэрофлота», который доставит Рудольфа в Москву. И тут все карты спутала Клара Сэн — с ее появлением кагэбэшный сценарий полетел к черту.

«После того как Нуреев поговорил с Кларой, он вернулся к нам и присел на подлокотник кресла, — рассказывал на допросе Стрижевский. — Клара куда-то ушла, но вскоре снова вернулась. Нуреев подбежал к ней, о чем-то коротко поговорил, вернулся к нам и как-то весь сжался. Я спросил, что с ним. Он пробормотал что-то нечленораздельное, вскочил и опять побежал к Кларе. „Куда ты? — закричал я. — Вернись! Скоро самолет на Москву“. На что Нуреев проронил что-то невнятное, из чего я понял, что он что-то решил, что его решение окончательное и он его не изменит. О каком решении шла речь, я так и не понял, тем более что откуда-то появилось шестеро полицейских в форме, один в штатском, они скрутили мне руки и оттеснили от Нуреева. Воспользовавшись этим моментом, Нуреев исчез в одной из многочисленных комнат. Мы с Романовым пошли туда же, заявили протест и позвонили в наше посольство. Вскоре приехал генеральный консул, и нам дали возможность поговорить с Нуреевым. Мы умоляли его одуматься, объясняли, что его поступок не что иное, как измена Родине, что он наносит непоправимый ущерб театру, родственникам и самому себе, что он губит не только свою карьеру, но и свою жизнь. Но Нуреев как заведенный твердил, что в СССР возвращаться не желает. И тогда я предложил ему то, что надо было сделать в самом начале этой истории. Я сказал, что пусть меня уволят, но я беру ответственность на себя и предлагаю первым же рейсом вылететь в Лондон, продолжить гастроли с театром и уж потом вместе со всеми вернуться в Москву. Нуреев задумался, а затем сказал, что это ловушка, что он перестал верить людям, что своего решения не изменит и просит прекратить встречу. Нас тут же выставили. Но мы не оставили попыток отговорить Нуреева и попросили пустить к нему нашего осветителя Сергея Мельникова, у которого с Нуреевым были более или менее приличные отношения».

«Поговорите с ним, ведь Сергей был последним, кто общался с Нуреевым», — предложил следователю Стрижевский.

— Рудольфа я нашел в весьма растрепанных чувствах, — рассказывал вызванный в Большой дом Мельников. — Я сказал ему, что ошибку еще не поздно исправить, что власти его поймут и, конечно же, простят, тем более что Стрижевский предлагает отправиться в Лондон, где ждут многочисленные почитатели его таланта. «Поздно, — сказал Нуреев. — Уже поздно. Я подписал прошение о предоставлении мне политического убежища». — «Да брось ты, — сказал я. — Черт с ней, с этой бумагой! Дело не в ней, а в том, что, если ты не вернешься, всех твоих родных и знакомых ждут большие неприятности». — «Это я прекрасно понимаю, — бросил он. — Но мне никого не жалко. Никого, кроме Пушкина… Я знаю, что делаю и на что иду. А возвращаться мне нельзя. Теперь, когда меня можно обвинить в измене Родине, они могут меня расстрелять». — «Бог с тобой, за что? — возражал я. — Ты же никого не продал и не предал». — «Они знают за что, — мрачно заметил Рудольф. — И в Союзе мне не жить — расстреляют, и здесь — скорее всего покончу с собой». — «Не дури! — вскочил я. — Брось ты этот Париж, и айда домой!» Он тоже встал, обнял меня, заплакал и вроде бы даже сделал движение в сторону двери, но полицейский схватил меня за плечи и выпроводил из комнаты. У меня создалось впечатление, что Рудольфа можно было уговорить вернуться на Родину, но он боялся, очень сильно боялся самого сурового наказания.


Прыжок к свободе



Французские газеты захлебывались от восторга, рассказывая о «прыжке артиста к свободе», о его баснословном контракте с труппой де Кюэваса, который подписала лично маркиза де Кюэвас-Рокфеллер, о его успехе в первом же спектакле труппы.

В довольно сложном положении оказались советские дипломаты. Они писали ноты, заявляли протесты, давали лживые интервью, но успокоить мировую общественность не удавалось еще довольно долго. Само собой разумеется, копии этих материалов немедленно отправлялись в Москву. Одна из них, своеобразный отчет первого секретаря посольства СССР во Франции Клейменова, представляет несомненный интерес: «Вскоре после прибытия в Париж Ленинградской балетной труппы в театральных и газетных кругах стали ходить слухи о том, что один из главных артистов труппы Нуреев (Азиатик, как его называли в этих кругах) недоволен своей жизнью и подумывает о невозвращении на Родину. Эти слухи привели к тому, что на него началась подлинная охота с целью убедить его остаться во Франции. Искусителями при этом руководили разные мотивы. Парижские газеты сообщили по этому поводу много неверных сведений вроде романа Нуреева с француженкой или даже англичанкой. На самом деле погоня за Нуреевым шла по трем линиям, причем ни одна из них не имела политической окраски. Наиболее активную роль в попытках сманить Нуреева играл Пьер Лакотт — балетный предприниматель, неоднократно прогоравший, но продолжающий вести широкий образ жизни. Источники его богатства известны: Пьер Лакотт — гомосексуалист, имеющий обширные знакомства в этом специфическом кругу, насчитывающем немало крупных промышленников, банкиров и всякого рода дельцов. Привлечение Нуреева в эту порочную среду сулило Лакотту немалые выгоды. Помогали Лакотту в его затее журналист Тевнон и балетный деятель Курнон, тоже гомосексуалисты. Встречи между ними и Нуреевым проходили в ресторане „Пам-Пам“, что на улице Обер, напротив здания Оперы. Свидетели утверждают, что Нуреев не шел навстречу Лакотту и даже не делал вида, что понимает, чего от него хотят. Равным образом слабо Нуреев реагировал на особое внимание, которое проявляла к нему Клара Сэн — молодая взбалмошная миллионерша, слишком часто менявшая любовников. Нуреев приглянулся ей с первого дня знакомства, и она не отставала от него ни на шаг, сопровождая его днем в прогулках по Парижу, а вечером — в ресторанах. По отзывам свидетелей, это внимание со стороны молодой, красивой и богатой женщины Нурееву льстило, но романтического сближения между ними никто не замечал. Гораздо большее влияние на Нуреева оказал третий нажим, ведшийся не по гомосексуальной и не по женской линии, а в области весьма прозаической — чисто коммерческой. Этот нажим вели балерина Парижской оперы Клэр Мотт, а также Ларрен, который является руководителем балетной труппы маркиза Кюэваса. Эта труппа прогорела и находилась накануне распада, им позарез нужна была новая звезда, и именно в таком качестве они видели Нуреева. Его захваливали, задабривали, пели дифирамбы, утверждая, что в Париже его будут на руках носить, Америка осыплет золотом и вообще — „Запад ждет Нуреева“. Эти слова произвели на него особенно сильное впечатление».

В результате этой обработки Нуреев внутренне созрел для измены, но продолжал колебаться. План побега, который разработали представители всех трех «линий нажима», мог лопнуть в мгновение ока, так как Нуреев все еще не принял окончательного решения. Лакотт утверждает, что, не будь «счастливого обстоятельства», то есть неожиданно объявленного решения о возвращении Нуреева в Советский Союз, побег вряд ли бы состоялся. Об этом же говорил и Нуреев корреспонденту одной из газет: «Я в одно мгновение понял свое положение: если вернусь, меня уже никогда не выпустят за границу. Выбора у меня не было. И я принял решение остаться».


Наказание



По мнению известного в парижских артистических кругах Сержа Лифаря, своим поступком Нуреев погубил себя как артиста: ни в Европе, ни в Америке он не найдет труппы, достойной его, а без твердой руки балетмейстера, без коллективной дисциплины он быстро распустится и так же быстро увянет.

Судя по всему, отдавал себе отчет в этом и сам Нуреев. По рассказам лиц, общавшихся с ним, в течение первых семи-восьми дней после бегства он находился в подавленном состоянии и к нему дважды вызывали врача. Репетиции, а затем торжественная обстановка выступления 23 июня в «Спящей красавице» несколько подбодрили его, но уже после третьего акта с ним приключился нервный припадок.

Впрочем, жизнь потихоньку налаживалась. Нуреева носили на руках в прямом и переносном смысле слова. Не было проблем и с деньгами: гонорары Нуреева достигли таких величин, что он стал приобретать не только квартиры, картины, дворцы и ранчо, но даже целые острова. А вот в личной жизни счастья не было. Его любовники были один корыстолюбивее другого, к тому же изменяли ему направо и налево. Нуреев расстраивался, переживал, искал утешения в дешевых притонах — и в конце концов заразился СПИДом. О том, что это СПИД, Нуреев понял далеко не сразу, хотя все признаки были налицо: он заметно похудел, стал страдать расстройством памяти, терять сознание…

Лишь через четыре года врачи установили диагноз. Когда Нуреев понял, что за беда с ним приключилась, он не впал в отчаяние и не сложил руки. Лечился он довольно своеобразно — изматывающим до потери пульса трудом. Он много танцевал, ставил спектакли, дирижировал оркестрами, мотался по всему свету и… жил. Врачи недоумевали: обычно вирус иммунодефицита расправляется с жертвой за год, максимум два, а Нуреев сражался с ним восемь лет!

И его совершенно не интересовала кагэбэшная возня на родине вокруг его имени. Но машина репрессий была запущена, против Нуреева возбудили уголовное дело об измене Родине, и даже состоялся суд. Суд как суд. Но вот что знаменательно: даже представитель обвинения прокурор Ронжин нашел смягчающие вину обстоятельства. Вот что он, в частности, сказал: «При вынесении приговора прошу учесть, что Нуреев молод, неопытен, имеет неуравновешенный характер. Со стороны наших работников были допущены неправильности при сообщении ему о вылете в Москву. Прошу определить минимальное наказание».

Напомню, что в соответствии со статьей 64 «а» Нурееву грозил смертный приговор. Прокурор просил минимального наказания, а назначенный адвокат Отмегова попросила «определить Нурееву наказание ниже низшего предела, с учетом личности и обстоятельств совершения преступления». Суд все это учел и приговорил Нуреева к семи годам лишения свободы с отбыванием в исправительно-трудовой колонии усиленного режима.


Работа над ошибками



Но на этом история не закончилась. Уже после смерти танцовщика в Генеральную прокуратуру поступило письмо от сестры Рудольфа Нуреева Разиды Евграфовой (Нуреевой) с просьбой о реабилитации брата. Как известно, Рудольф Нуреев умер в январе 1993 года и похоронен под Парижем на русском кладбище Сен-Женевьев-де-Буа. Уже будучи тяжело больным, Нуреев трижды приезжал на Родину, в том числе как танцовщик и как дирижер. Гарантии его неприкосновенности были весьма зыбкими, ведь приговора Ленинградского городского суда никто не отменял. Разида Евграфова просила вернуть брату его доброе имя.

Заявление приняли и вынесли соответствующее решение. Вот оно, это решение, исправившее роковую ошибку более чем сорокалетней давности: «Факт отказа Нуреева возвратиться из-за границы в СССР доказан материалами дела. Вместе с тем ответственность за это деяние, согласно действовавшему в тот период уголовному законодательству, могла наступить в случае, если оно было совершено в ущерб государственной независимости, территориальной неприкосновенности или военной мощи СССР. Однако в уголовном деле нет никаких данных о наступлении указанных выше последствий. Что касается приобщенных к делу публикаций «буржуазной» прессы, которые наряду со свидетельскими показаниями положены в основу обвинения, то они освещают лишь имевший место факт отказа Нуреева возвратиться из-за границы в СССР и связанные с этим интервью, не содержащие враждебной информации, направленной против СССР. При таких обстоятельствах в действиях Нуреева Р. Х.

отсутствует состав вмененного ему в вину преступления, предусмотренного ст. 64 «а» УК РСФСР. Кроме того, в соответствии с постановлением Конституционного суда Российской Федерации от 20 декабря 1995 года по делу о проверке конституционности ряда положений ст. 64 «а» УК РСФСР, квалифицирующих бегство за границу или отказ возвратиться из-за границы как форму измены Родине, эти положения признаны не соответствующими Конституции Российской Федерации и утратившими силу. С учетом изложенного на Нуреева Р. Х. распространяется действие Закона Российской Федерации «О реабилитации жертв политических репрессий».