Архив

Николина гора

Николай Цискаридзе рассказал, почему он так ненавидит чувство влюбленности и не хочет заводить семью

В переводе с грузинского его фамилия означает «первая звезда», поэтому иного будущего, кроме как на сцене Большого театра, Николай Цискаридзе для себя даже не видел.

31 марта 2011 19:23
11574
0

Встретились мы в гримерной. И если верить утверждению, что по обстановке комнаты можно узнать характер человека, то бросалось в глаза некоторое несоответствие. Интерьер в розовых тонах, мягкие игрушки, плюшевые подушечки, цветы, подаренные поклонниками. Шоколадные конфеты. (Счастливая генетика позволяет Николаю есть их в большом количестве, сохраняя при этом стройность фигуры). Сам хозяин излучает благодушие и предлагает чаю. А ведь среди балетных про неуживчивый характер Цискаридзе слагают легенды. Да и сам он о коллегах отзывается нелестно, утверждая, что среди них немало интриганов и завистников. «Человек с большим самомнением», — говорят о нем. Впрочем, имеет право. В жизни театральной Цискаридзе подошел бы эпитет «блестящий» — и в прямом, и в переносном смысле (свои костюмы он украшает настоящими бриллиантами). Каков танцовщик в жизни личной, мало кто знает. Он не очень-то охотно пускает туда посторонних. Но на этот раз Николай был более откровенен, чем обычно.

— Николай, в психологии есть такой тест: нужно представить себе пустыню.

Николай Цискаридзе: «Она бескрайняя, залита светом. Полуденный зной…»

— Психологи сказали бы, что вы оцениваете свое нынешнее состояние как зенит жизненного пути. То, что пустыня бескрайняя, означает, что вы видите перспективу, куда вам двигаться.

Николай: «Как приятно! Я действительно считаю, что в профессии я делал все качественно. И мне не стыдно за танцовщика Николая Цискаридзе. У Ханса Кристиана Андерсена (моего любимого автора) есть сказка „Гадкий утенок“. Там гениальная фраза о том, что мир простирается до забора, дальше — пасторский луг, а вот что за пасторским лугом, никто из обитателей птичьего двора не знал. Это удалось только гадкому утенку, который превратился в прекрасного лебедя и взлетел. Так вот, мне никогда не хотелось остаться на птичьем дворе. Я ставил себе планку и тянулся к ней, понимая, что это может кому-то не нравиться. Мой стакан всегда наполовину пуст, потому что я стремлюсь к большему. Я смотрел на себя глазами врагов и знал, что они будут придираться вот к этому или к этому, знал, куда они будут ударять, и пытался сделать так, чтобы их удары были беспочвенны».

Николай входит в сотню самых красивых людей России, а в детстве комплексовал по поводу своей внешности.
Николай входит в сотню самых красивых людей России, а в детстве комплексовал по поводу своей внешности.

— Да у вас просто не жизнь, а борьба…

Николай: «Она у всех такая. Помните, в фильме „Гараж“ Лия Ахеджакова читает: „У верблюда два горба, потому что жизнь борьба“? Дарвинская теория о том, что выживает сильнейший, очень правильная. Она действует и в Большом театре, и у вас в редакции, и на заводе, и среди нянечек детского сада. Просто артисты более эмоциональные люди и подвержены громким переживаниям».

— То есть почивать на лаврах нельзя и расслабляться тоже.

Николай: «Я не могу сказать, что почиваю на лаврах. Я хорошо понимаю, что моя профессия имеет финал. Помню, как получил диплом. Ждал какую-то репетицию, сидел на подоконнике в училище и смотрел на детей, играющих во дворе. И вдруг четко осознал: а ведь это все закончилось. Закончился один „сезон“ моей жизни, и начался другой. Сейчас я тоже ощущаю, что последние часы уходят. Есть гениальная тема времени у Прокофьева в „Золушке“… Я чувствую, что истекает мой срок. Его можно искусственно тянуть, но я не люблю искусственность. Я обожаю театр, но ненавижу его в обычной жизни. Ненастоящие цветы, бутафорские гардины или декоративный камин вызывают у меня чувство ужаса. Театра хватает в работе. А в обычной жизни я человек совершенно простой. Могу не вставать с дивана сутками. Мне неважно, что на мне надето, главное, чтобы чистенько…»

Мама Николая была против переезда из Тбилиси в Москву. Но мальчик хотел танцевать только в Большом театре.
Мама Николая была против переезда из Тбилиси в Москву. Но мальчик хотел танцевать только в Большом театре.

— Не представляю вас в пижаме на диване…

Николай: «Это мое любимое состояние… Так вот, про искусственность. Я понимаю, что моя карьера классического премьера, танцовщика, который всегда был принцем, скоро должна завершиться. Быть постаревшим принцем ужасно. Я должен уйти. Но я уже давно готов к этому психологически. Мне было всего восемнадцать, а мой педагог Марина Тимофеевна Семенова говорила: „Коля, надо готовиться к пенсии“. Сложность в том, что я все время танцевал в центре. Когда все закончится, поменяется отношение людей. Это то, что бывает с вдовствующими императрицами. Она уже не первая леди, она бывшая королева… Не все это выдерживают. У меня все-таки есть другая профессия: я семь лет преподаю в Большом театре. Есть и третья — я веду программу на канале „Культура“. А у моих коллег и этого нет. Я смотрю на них, и мне их жалко».

— Николай, вы рассказывали, что мама не приветствовала ваше желание попасть в театр. А как к вам — мальчику, который променял игры в казаков-разбойников на танцкласс, — относились сверстники?

Николай: «Меня воспитывала няня. В детский сад меня отдали на последние полгода перед школой. И поскольку я вырос среди взрослых (няня была старше меня на семьдесят лет, а мама — на сорок три), то дети оказались мне совершенно неинтересны. Я привык общаться со взрослыми. Мнение сверстников меня абсолютно не волновало, потому что я чувствовал какое-то несоответствие в знаниях и понимании мира. Они мне рассказывали про капусту, в которой их нашли, а я знал совершенно точно, что я родился. Никто меня не задевал, не дразнил, у меня даже клички в школе не было. В классе у меня был один хороший друг. Он ходил на плавание и имел какой-то детский спортивный разряд. Очень этим гордился. В какой-то момент я тоже решил пойти в эту секцию. Не потому, что стремился его обогнать, я просто хотел научиться плавать. Сам пришел, сам себя устроил. Мама ничего не знала, пока ей не позвонили и не сказали, что надо бы заплатить за занятия. Она очень удивилась. Дело в том, что мама, педагог со стажем, никогда не наседала на меня в плане секций. Не хочешь — не ходи. А тут я сам изъявил желание. Она спросила: „Ника, ты что, хочешь плавать?“ Я ответил: „Да“. И она давала мне деньги, я сам платил. Был очень самостоятельным. Ездил в кино на другой конец города. Но тогда время было другое: не страшно ребенка отпускать. И потом, это был Тбилиси. Если я потерял на улице пять копеек, то мог подойти к любому прохожему и мне бы помогли… К балету мама относилась плохо, потому что у нее существовал свой план на мою жизнь: я должен был окончить школу с золотой медалью и поступить в МГУ, как все в нашей семье. Либо „по мужской линии“ — на юридический, либо на физмат, как мама. Выбирай, детка. А тут искусство, тем более балет. Это было очень далеко от нее».

С режиссером Роланом Пети на репетиции балета «Собор Парижской богоматери».
С режиссером Роланом Пети на репетиции балета «Собор Парижской богоматери».

— Движущая сила вашего переезда в Москву — тщеславие?

Николай: «Не знаю, я просто хотел выступать в Большом театре. Мне нравились эти колонны, эта квадрига — и все. Ни на что другое я не соглашался. Когда мама говорила, что есть же еще и Тбилисский театр, я упрямо твердил: „Нет, только Большой“. Мне повезло в том, что мои педагоги объяснили маме: у Коли действительно выдающи-еся способности и их надо развивать. Наверное, только это и подвигло ее на переезд. В свое время мама училась в Москве, но не любила этот город. Ей нравилось в Тбилиси. Однако она очень не хотела, чтобы я жил в интернате. Так мы вместе оказались в Москве».

— Потом она поняла ваше упорство?

Николай: «Нет. Просто увидела, что педагоги оказались правы».

— Николай, а был в вашей жизни человек, про которого вы думаете: «Вот он бы мной гордился»?

Николай: «Нет».

— И даже такая легенда, как Галина Уланова?

Николай: «Мои педагоги никогда меня не хвалили. Очень редко кто-то из них говорил: „Прилично“. Но, как ни странно, я не нуждался в их похвале. По их обсуждениям я сам понимал, получилось у меня что-то или нет. Я был в этом плане уникальным учеником. Теперь мои собственные ученики жалуются на то, что я их не хвалю… Я всегда был требователен к себе, и мои идеи — как воплотить тот или иной образ на сцене — очень часто „цепляли“ педагогов. Я думал, почему же Галина Сергеевна именно меня выбрала, ведь вокруг было много талантливых девочек и мальчиков. Видимо, ей моя увлеченность пришлась по душе… Случается, что сейчас, когда ищу какое-то театральное решение, вспоминаю о ней: вот бы пригодился ее совет. В последнее время так мало талантливых спектаклей и фильмов, что даже вдохновиться нечем».

В Московском хореографическом училище Нику считали одним из самых талантливых учеников.
В Московском хореографическом училище Нику считали одним из самых талантливых учеников.

— Когда вы получили травму (семь лет назад Николай серьезно повредил ногу в Парижской опере. — Прим. авт.), было ощущение, что от нас в принципе в жизни мало что зависит? Бьешься, ставишь планки, мечтаешь добиться успеха, а потом — раз! — что-то непредсказуемое полностью перечеркивает все планы…

Николай: «Я проходил реабилитацию в Биаррице, в Центре реабилитации спортсменов высшей лиги. Был там единственным тридцатилетним, всем остальным едва исполнилось двадцать. Чувствовал себя по сравнению с ними аксакалом, хотя выглядел гораздо хрупче. Там восстанавливались такие регбисты, баскетболисты, боксеры… Красавцы, спина такая — ух! Но ко мне относились с пиететом, потому что артисты балета там большая редкость. Работа с психологом ставилась во главу угла, считалось, что это огромная психо-логическая травма — закончить выступать на пике карьеры. Однажды меня вызвали к психологу, и она принялась расспрашивать: «Николай, мы за вами наблюдаем: после занятий вы уходите к себе в номер (благодаря попечительскому совету Большого театра я жил в шикарном двухкомнатном люксе с видом на Атлантический океан), чита-ете на балконе или смотрите фильмы. Персонал говорит, что у вас отличное настроение. Вы что, вообще не переживаете?» Я отвечаю: «Нет…»

— Правда?

Николай: «Абсолютная! До этого у меня никогда не было свободного времени, а тут я получил возможность наслаждаться книгами, фильмами, прогулками по городу. Эта женщина-психолог сказала: «Мы думали, что у вас глубокая депрессия, и не хотели вас беспокоить. Вы первый пациент, который так уравновешенно пережил все, что с ним случилось». Конечно, я беспокоился о том, вернусь ли на сцену, но, с другой стороны, это было такое огромное облегчение… Как объяснить?

Я готовил спектакль в Парижской опере и целый месяц провел в неимоверном напряжении. Ночами плохо спал, вскакивал: эта сцена не готова, вот тут недоработал… Я терзал себя мыслями, что я, русский танцовщик, выступая не в своей стране, должен показать класс, у меня нет права на ошибку. Когда за три дня до премьеры я получил эту травму и доктор сказал, что я не буду танцевать год, я почувствовал огромное облегчение. С моих плеч будто свалился огромный дом. Так сладко, как в ту ночь, я не спал очень давно".

Когда поклонники говорят, что на сцене Цискаридзе – настоящий бог, они ему не льстят. В балете «Cиний бог».
Когда поклонники говорят, что на сцене Цискаридзе – настоящий бог, они ему не льстят. В балете «Cиний бог».

— Может, вам просто не хватало обычной человеческой жизни?

Николай: «Да, не хватало. За тот свободный год я со столькими людьми познакомился, посмотрел столько фильмов! Я до этого во Франции бывал несколько раз, но всегда не хватало времени посетить все эти шикарные дворцы, Лувр, пройтись по набережной Сены. Я научился водить мопед и кататься на скутере, потому что уже не боялся повредить ногу. Все уже произошло. Я все время берег себя, а тут подумал: да пошло оно все к черту! И оказалось, что вокруг столько всяких интересных вещей!»

— Кстати, и любовь — одна из них. И когда вы покоряли Большой театр, люди обычно переживают первую влюбленность.

Николай: «Все, что связано с чувствами, для меня неприятный момент в жизни… Не потому, что это что-то плохое. Просто я „заточен“ на танец, на работу. Когда возникла первая любовь, я успевал сделать столько, что просто удивляюсь: как такое вообще возможно?! Может, сутки были длиннее? Я не веду дневник, но у меня есть ежедневник, куда я записываю, где, с кем и на какой сцене я танцевал. И, перелистывая его, понимаю, что тогда я действительно успевал нереально много. Наверное, это чувство — влюбленность — дает какую-то эйфорию, легкость, адреналин. Но что все это жутко мешало мозгам, я тоже прекрасно помню. Моя работа требует концентрации. Поэтому я чувство влюбленности ненавижу. Я очень увлекающийся человек. И завидую многим своим знакомым, которые спрашивают: „Коля, а как это — влюбиться?“ Они такие счастливые, что этого не знают! Я говорю: „Какое счастье, что сейчас я не влюблен!“ Это чувство прекрасно только первые два месяца, потом начинаются бодания. Возникает какая-то ячейка под названием „семья“, но это уже совсем другое».

— Чаще вы заканчиваете отношения?

Николай: «Я из тех людей, которые могут сказать: „Стоп“. У меня огромное терпение, просто нечеловеческое. Но потом как-то резко все ломается, и я ничего не могу с этим поделать. Поэтому всех предупреждаю: не испытывайте мое терпение! В какой-то момент будто все отрубает — мне неинтересен этот человек и его проблемы».

«Влюбленность прекрасна только первые два месяца, потом начинаются бодания». С Сати Спиваковой.
«Влюбленность прекрасна только первые два месяца, потом начинаются бодания». С Сати Спиваковой.

— Прямо как Ретт Батлер в «Унесенных ветром». Когда Скарлетт спросила его: «А что же теперь будет со мной?» — он ответил: «Честно говоря, моя дорогая, мне на это наплевать!»

Николай: «Да, абсолютно так. Он слишком долго терпел».

— Он, по-моему, как и вы, был Козерог.

Николай: «Да, а она Овен. Наверное, поэтому все и рухнуло».

Благодаря своим состоятельным друзьям Николай выкупил всю коммунальную квартиру, где когда-то они с мамой ютились в одной комнат.
Благодаря своим состоятельным друзьям Николай выкупил всю коммунальную квартиру, где когда-то они с мамой ютились в одной комнат.

— Гороскопам доверяете?

Николай: «Я к ним очень хорошо отношусь. Но к точным. Считаю, это древняя наука и совсем не лишняя».

— Вы к своим тридцати семи годам так и не поняли, зачем эта «ячейка под названием «семья» нужна?

Николай: «Я прекрасно это понимаю, просто себя в ней не вижу. И не хочу. Я так долго жил чувством долга! И теперь, когда я почти дождался окончания срока, хочу наконец удовольствий, хочу пожить для себя! Я так плотно существовал за колоннами Большого театра, что не замечал ничего вокруг. Политические режимы менялись, деньги обесценивались — меня все это никак не касалось. Сейчас смотрю хронику 90-х годов и понимаю, что видел транспаранты, людей, штурмующих Белый дом. Рухнуло МММ. Мавроди же мой сосед, я помню, как шел по Фрунзенской сквозь толпы людей. Но я спешил на репетицию и не замечал ничего. А теперь я хочу просто пройтись по этой Фрунзенской, погулять».

Илзе Лиепа – одна из немногих коллег Николая, к которым он испытывает симпатию.
Илзе Лиепа – одна из немногих коллег Николая, к которым он испытывает симпатию.

— А другая любовь — любовь ваших поклонников — для вас много значит?

Николай: «Я не перевариваю пафоса и не хочу говорить пышных фраз. Но знаю точно, что все люди артистических профессий крайне заинтересованы в том, чтобы их работа была востребована. Они могут утверждать, что это их не волнует, но это поза. Мне очень важно, чтобы спектакли с моим участием проходили с аншлагом. Я дорожу тем, что интересен людям, что многие из них меня ругают и еще больше — защищают. Тишина вокруг — это трагедия! Но и пафос меня пугает. Моя мама была очень мудрым человеком и понимала, что благодаря своим способностям я выделяюсь среди других детей. Она стремилась воспитать меня так, чтобы от звездности не поехала крыша. И каждый раз мне объясняла, что вахтерша тетя Наварт в десять раз полезнее людям, потому что не пускает посторонних и следит за чистотой в подъезде. И не дай бог, чтобы я прошел мимо и не поздоровался. За это она меня точно выпорола бы».

— Николай, в чем проявляется ваш кавказский темперамент?

Николай: «Во всем чувствую себя грузином. Во мне очень мало другой крови. Только бабушка по папиной линии была француженкой. Просто я рос интернациональным ребенком, потому что мой отчим был армянином, няня — украинкой, а на русском языке говорили все. Но вырос я в Грузии, так что и характер у меня взрывной, грузинский, и темперамент… Люблю национальную кухню. Правда, в нашем доме она готовилась как праздничная. В обычные дни няня-хохлушка предпочитала борщи, галушки и вареники».

— А вино любите?

Николай: «Я вообще люблю алкогольные напитки. Но не могу выпить лишнего. Кавказцы алкоголиками не бывают. Там уже генетически в крови течет вино».

— Как же вам с таким экспрессивным характером работается в Большом театре, где, по вашим словам, процветают интриги и зависть?

Николай: «Бью морду, ругаюсь. Я не из тех людей, кто держит за спиной кинжал, а из тех, кто вонзает его в грудь. У меня очень простая инструкция по применению: «Не заходите на мою территорию — останетесь живы. Люблю роль Красной Шапочки и не хочу показывать роль Серого Волка — как можно перекусить глотку в один присест».

«Моя любимая сказка – «Гадкий утенок». Как и ему, мне никогда не хотелось остаться на птичьем дворе...»
«Моя любимая сказка – «Гадкий утенок». Как и ему, мне никогда не хотелось остаться на птичьем дворе...»

— Вы были одним из немногих, кто поддержал Анастасию Волочкову после ее ухода из Большого театра. Вы и сейчас дружите?

Николай: «Она относится ко мне с большим трепетом, потому что в тот сложный для нее момент я остался человеком».

— Как вы восприняли всю эту шумиху с ее откровенными фотографиями?

Николай: «Настя такой же гражданин демократического государства Россия, как и мы с вами. И имеет право на свою личную жизнь. Выкладывать в Интернет свои фотографии — это ее право. А я имею право смотреть на них или нет. Тем и хороша демократия — каждый может выбирать то, что ему нравится. Я знаю, что есть такая передача — „Дом−2“, которую все ругают, но я не знаю, о чем она, потому что ее не смотрю. Точно так же многие люди не смотрят и не любят балет».

— Вы людям советы даете?

Николай: «Только если попросят. Лучше десять раз подумать, прежде чем лезть в чужую жизнь. Я и сам мало чьих советов спрашиваю».

Получив серьезную травму ноги, премьер понял, что жизнь гораздо шире, чем балет. ...И перестал бояться экстрима.
Получив серьезную травму ноги, премьер понял, что жизнь гораздо шире, чем балет. ...И перестал бояться экстрима.

— А друзья у вас есть настоящие?

Николай: «Есть, но они находятся за пределами Большого театра. (Смеется.) Нет, на самом деле и среди коллег есть два-три человека, которых я очень люблю».

— Что может принять артист от поклонников?

Николай: «От чистого сердца — все!»

— В одном из интервью вы рассказали, что кто-то из друзей подарил вам машину с личным водителем…

Николай: «Мне много чего подарили эти друзья. Если бы не они, моя жизнь была бы гораздо менее комфортной. Понимаете, есть территория, о которой я не говорю. Она для меня настолько интимная, что мне не хочется пускать туда посторонних. Эти люди подружились со мной не потому, что я Николай Цискаридзе, артист балета, бренд. Мы познакомились случайно. Но они действительно могут позволить себе многое. И благодаря им мой финансовый статус несколько видоизменился. Я не знаю артистов своего жанра, которые бы настолько не зависели от зарплаты, были свободны в своих передвижениях по миру и жили так сказочно. И все это благодаря моим друзьям».

На отдыхе в Сен-Тропе.
На отдыхе в Сен-Тропе.

— А вы вообще материалист?

Николай: «Да. Как сказала Мартышка в мультике „38 попугаев“: „Банан я чувствую, а привет — нет“. Я романтический герой только на сцене. И терпеть не могу конфетно-букетный период — мне в театре это надоело».

— Вы в начале интервью сказали: «Истекает мой срок». А как вы поймете, что все, пора уходить?

Николай: «Хорошую книгу написала Людмила Гурченко — „Люся, стоп!“. Я сам скажу себе: „Хватит!“ Я из тех людей, кто уходит с достоинством. В спектакле „Много шума из ничего“ я танцевал Дона Хуана. Это такой отрицательный персонаж, который затеял всю интригу, а в последних актах его ведут в тюрьму. Моя мама видела этот спектакль. Надо сказать, что она всегда была немногословна, а если приходила на мои премьеры, то вела себя очень сдержанно. Никогда мне не аплодировала: не дай бог, кто-то догадается, что я ее сын. И вот когда я спросил: „Мама, ты просидела весь спектакль, тебе хоть что-то понравилось?“ — она подумала и ответила: „В тюрьму хорошо пошел, голова высоко была поднята“. Достоинство ронять нельзя».

Фото: Лев Шерстенников, валерий Левитин/"Коммерсантъ", Итар-Тасс, РИА «Новости», Russian Look, из личного архива Николая Цискаридзе