В России приобретение нового жилья — событие знаменательное. А уж покупка дома, да еще в таком районе, как Рублевка, — из ряда вон выходящее. Борис Моисеев, отметивший в прошлом году свое пятидесятилетие, дорос, как говорит он сам, до владения недвижимостью в Барвихе. Как чувствует себя артист в новой для себя роли землевладельца и какие изменения внесла эта покупка в его жизнь, попытался выяснить «МК-Бульвар». — Борис, у вас новый дом, новое шоу, что еще вы можете назвать с прилагательным «новый»? — Наверное, новый образ. Я сейчас совершенно другой на сцене. Мне уже не интересны кринолины, пудры, мишура, которая преследовала меня. Раньше это было нужно, и я специально провоцировал публику и себя. Этот период прошел. Сегодня у меня другой стиль, мое соединение с Людмилой Гурченко добавило в мою жизнь больше гламурности. — Только у нас слово «гламурность» приобрело отрицательный оттенок. — Почему? Это плохо и неправильно. Не все, наверное, понимают, что такое гламур. Для меня это возвращение к аристократическим взглядам, к старой интеллигентности, как Блок, Куприн, Шостакович. К тем людям, которые, несмотря на революционную смуту, всегда оставались интеллигентами. Поэтому мне интересно возвратить в зал интеллигенцию, которая сегодня при слове «поп-искусство» шарахается от него, как от какой-то чумы. — Дуэт с Гурченко для вас уже третий, до этого были Трубач и Фернандес. Вам надоели мужчины? — Мне все эти темы надоели, мужские. Такие неискренние истории дружбы и любви. Дуэт с Гурченко мне дал почувствовать вкус и запах отношений Мужчины и Женщины. Без регалий. Она вся такая народная-пренародная, а я из народа. Но не играть это, понимаешь?.. Мы, кстати, про Аллу забыли. С Пугачевой был один из первых дуэтов. — Кто из вас с Гурченко голова, а кто шея? — Голова она, я — шея. — Тогда кто главнее, ведь именно шея вертит головой? — В данном случае, я думаю, голова. — Она специфическая женщина? — Очень. — А вы специфический мужчина? — Очень. (Смеется.) — Как вы уживаетесь? — Вот! Несовместимое оказывается совместимым. — Как вы решили финансовый вопрос? С Фернандесом вы же из-за денег расстались. — Ну, это вранье. Он получал хорошие гонорары и был всегда обеспечен как первая звезда моего шоу. А с Людмилой Марковной финансовый вопрос сам по себе отпал. Мы, как говорится, обо всем на берегу договорились: сколько стоит спектакль с выходом на 2−3 номера и сколько стоит шоу, где она играет целое отделение и я тоже. Естественно, в последнем случае наши гонорары всегда идут пополам. — Создается впечатление, будто вы запели с Гурченко, чтобы доказать Пугачевой, что она не единственная примадонна в вашей жизни? — Не думаю, что я преследовал эту цель. Алла дала мне первый старт. И он самый важный, который я никогда не забуду. — Это как первая любовь? — Можно и так сказать. — Пугачева вам ничего не говорила по этому поводу? — Мне нет, но публике что-то говорила, наверное. (Смеется.) Что — не знаю. — На новоселье пригласите и ту и другую? — Ты знаешь, этот дом так долго строится, и конца пока не видно. Сейчас у меня работает американский дизайнер. Я ему на пробу дал сделать третий этаж. Посмотрим, что у него получится. — Вы же больше двух лет ремонт делаете? — Да. Первая бригада, из Армении, ничего толком не сделала, а только напортачила. Сейчас у меня работает вторая, уже московская. — А вы что-нибудь в строительстве понимаете? Как вы с рабочими общались? — Ничего я не соображаю, поэтому мне и напортачили. Гнилые трубы поставили, не так закоммутировали все. Пришли другие строители, более знающие, и все мне рассказали. — Возвращаясь к новоселью. На праздник-то и Гурченко, и Пугачеву позовете? — Думаю, в канун Нового года я приглашу всех. Кто захочет, тот и приедет. — Кстати, муж Людмилы Марковны к вам не ревнует? — Пока нет. (Смеется.) — Дом на Рублевке — это принципиально? — Нет. Просто случайно знакомые обмолвились, что продается дом. Да и не дом это, а таунхаус — все равно колхоз. — Таунхаус — это уже построенный коттедж? — Да. Но я его переделывал, достраивал. Там земля была пустая. А зачем мне она? Я все равно помидоры и колбасу выращивать не буду. — Колбасу? — Правда! Ну не буду же я свиней и кур держать. — Тогда, может, проще было бы построить дом по своим желанию и потребностям, но не на Рублевке? Как та же Пугачева на Истре. — Это скучно. Я привык жить в колхозе, в коммуналке. Как родился в ней, так и продолжаю в ней жить. К тому же в моем маленьком колхозе очень хорошие соседи: Игорь Николаев, Женя Фридлянд, Александр Горшков. — Все равно колхоз очень дорогой получается. — Дорогой? А для чего я работаю? — Вы копили на этот дом? — Нет. Хотя сейчас приходится себя ужимать. Если раньше, из той же Америки, я тащил по 5—10 чемоданов одних только тряпок и каких-то безумных подарков для друзей, то сегодня все намного скромнее. Все идет на дом, все-таки 4 этажа. — С подвалом? — Да. Там я сделал большую гардеробную. — А зачем вам в гараже салон красоты? — Наверное, я откажусь от этой затеи. Потому что на Рублевку проблемно приехать и проблемно войти в мой колхоз. А ведь красивая была задумка, потому что гараж у меня белоснежный. — Гараж грязным должен быть. — Я не хочу. Хочу белоснежный. И там у меня был бы уголок со столиком и всеми необходимыми прибамбасами. А вдруг кто-то захотел бы сделать у моего мастера стрижку, мэйк-ап? Есть же такие женщины, и очень много. Например, женщины Рублевки, которым удобнее приехать ко мне, нежели лететь на Кузнецкий Мост или Тверскую, чтобы сделать прическу. — Женщины Рублевки такие, как их описала Оксана Робски? — Нет. С Оксаной я совершенно не могу согласиться. И чем чаще я туда приезжаю, тем больше утверждаюсь во мнении, что она слишком остро на них наехала. Они не такие. — Они обиделись? — Думаю, да. Им неприятно читать такие резкие и довольно унизительные вещи. Многие из них выходили замуж не за богатых мужчин, жили в коммуналках и никогда не предполагали, что будут иметь дом по соседству с дачей нашего президента. — Ну, чернуха всегда людей интересовала. — Чтобы было о чем поговорить на кухне? «Вот она, сука, разжирела, разбогатела». А сколько она пережила дней и бессонных ночей? Конечно, там есть тетки дико пафосные. Которые, думаю, не только сказки братьев Гримм не читали, но и азбуку в глаза не видели. — Вы уже ночевали в новом доме? — Нет. В нем пока не хватает мебели, которую придется ждать до декабря. — В нем будет уголок, посвященный кому-нибудь? — Ленину? (Смеется.) — Ну, той же Пугачевой, Гурченко, маме вашей? — Естественно. Но каких-то специальных уголочков или иконостасов на ту или иную персону я делать не буду. Но в моем кабинете, других комнатах появятся их фотографии, какие-то вещицы, музыка, видео. Куда без них-то? — Комната для почетных гостей у вас запланирована? — Естественно. Хорошая комната, довольно скромная, но с очень роскошной ванной. — Все наслышаны про рублевские цены, там действительно так дорого? — Безумно! Там даже не московские цены, а с какой-то другой планеты. Наверное, так и должно быть. Взять ту же Америку, Нью-Йорк. В районе Манхэттена пачка сигарет стоит от 7 до 9 долларов, а в том же Куинсе или Бруклине — 2,50−3. Так было, есть и будет. Богатые районы — богатые клиенты. Почему бы не брать с них лишни× 200 долларов? Просто этой разницей неправильно распоряжаются. Нужно уметь делиться цветами, аплодисментами и деньгами. Кто меня так научил, знаешь? — Нет. — Мои тетки. Вначале Алла, затем Людмила Зыкина, сейчас — Людмила Гурченко. Это правильная позиция. Если я там живу, то, значит, могу себе позволить купить хлеб по более высокой цене. — И сколько он там стоит? — Пять долларов. Но хороший, качественный. Ведь он столько и стоит. А вот разницу между десятью рублями и пятью долларами нужно отдавать бедным людям, а не класть себе в карман. Это действительно большой вопрос: куда дальше идут сборы с Рублевки. — Вам не будет скучно жить одному в таком огромном доме? Тут в квартире иногда страшно бывает. — Да ну… Так я же не один живу, а в колхозе. — Все время гости? — У меня не будет постоянных гостей. Но кругом же люди живут. — Это соседи. А так, чтобы кто-то вас ждал после концерта, встречал. — Ой, мне так в кайф. Пусть меня никто не встречает. Уже хочется побыть одному, в себя прийти. Свои мозги и чувства проверить, понять, где ты был прав, а где — нет. — Тогда можно животное завести? — Можно. Но я не буду этого делать. Кто за ним ухаживать будет? — А кто у вас вообще за хозяйством станет приглядывать? Содержать квартиру — это одно, а дом — намного ответственнее. — Экономка. Только к этому вопросу нужно очень тонко подходить. Ведь не каждого можно пустить в дом. И не потому, что я боюсь, что меня обворуют. Там нечего воровать, разве что тряпку какую-нибудь. Просто этот человек настолько плотно входит в твою жизнь, что не хочется ошибаться. — В квартире на Маяковской у вас есть прислуга? Может, ее с собой возьмете? — Есть, но она здесь останется. Думаю, там нужен немного другой персонал. — Может, вам те же рублевские женщины кого-нибудь посоветуют. — А они и делают это. Но я хочу взять кого-то из своих. У меня же много взрослых подруг, которые не в большом достатке и свободны. То есть они или вообще одиноки, или имеют небольшие семьи. Это мои бывшие коллеги… — …из трио, что ли? — Нет. Из трио — они все богатые. Они трусы стирать и убирать никогда в жизни не будут. Это просто мои очень хорошие подруги. — Вы живете один, с братьями не общаетесь. Уже думали, кому после вас дом достанется? — Мои искусство, дом и все остальное принадлежат народу. (Смеется.) А если серьезно, то я очень люблю Кристину Орбакайте. Она очень близкий мне человек, и, может быть, свой дом я оставлю ей.