Архив

Последний оптимист

20 ноября 2000 03:00
817
0

«Люди играют музыку, чтобы понравиться девочкам»

 — Там на улице очередь стоит за билетами. В ней в основном молодежь. Как вы думаете, почему им интересно то, что вы делаете?

 — С моей стороны было бы нескромно думать что-нибудь по этому поводу. Мне нравится, что это происходит. И мне кажется, что на самом деле мы играем то, что никто больше не играет. И так, как никто больше не играет. Но не мое дело об этом думать, я играю не для того, чтобы приходили те или иные, я играю потому, что они приходят.

 — Говорили, что на последнем концерте в Москве вам на сцене стало плохо. Сердечный приступ. Как сейчас со здоровьем?

 — Ни фига себе! Это неправда. Я проплясал там час десять. Пусть мне покажут другого человека, который на концерте реально пропляшет, как я. Я весь мокрый был — просто в баню ходить не надо. Очень удобно — хорошо развита система потоотделения.

БГ затягивается очередной сигаретой.

 — Я за вами тут некоторое время наблюдала. Вы много курите…

 — Ужасно. Вот эта штука меня убивает. Она просто меня убивает физически.

 — А бросить?

 — Нет, я могу. Тут я выяснил, что могу. Этим летом три дня не курил вообще. Впервые за 25 лет. И прекрасно себя чувствовал. Но пока работаешь в студии, это невозможно.

 — Да, я в курсе, вы сейчас закончили работу над новым альбомом. Я его даже успела послушать. Не самые оптимистичные песни.

 — А кто у вас оптимистичный? Давайте посмотрим. Взять Ладу Дэнс. Она более оптимистична? Алену Апину. Кто у нас еще есть? Группа «Тату» или Алсу?

 — Наверное, пессимизм — это такая русская черта хорошей музыки.

 — Мы по сравнению с остальными еще оптимисты, с кем угодно сравните. Что, у «Текилы», у «Сплина» песни веселее? Получается, что мы и есть оптимисты. Последние.

 — Часто вас называют популяризатором западной музыки…

 — Вот мне всегда хотелось взять человека, который это говорит, за шкирку и спросить у него впрямую, что он имеет в виду. Мне тут передали цитату из Градского о том, что я все, оказывается, пру у «Dire Straits» по тексту и по музыке. Я Сашку очень уважаю, но интересно, что он имел в виду? И знает ли он английский настолько, чтобы понять, о чем поют «Dire Straits»? У меня нет ни одной переведенной строчки. Я могу взять какие-то образы общепринятые и использовать их в русском контексте. В рок-н-ролле нужно брать у всех. Когда у меня что-то берут, я только радуюсь.

 — Происходящее сейчас в рок-движении давно уже считается кризисом жанра. Вас этот кризис как-то коснулся?

 — Рок-движение — это такое движение, как марксистское, подпольное движение или движение ткачей за освобождение фабрики в Иваново. Любое движение в кризисе по определению. Любой человек, который хочет примкнуть к нему, он в кризисе. Он в кризисе головы большом. Потому что нормальный человек никогда не примкнет ни к какому движению. Зачем? Люди просто играют музыку для того, чтобы понравиться девочкам. Это стопроцентный факт.

 — Неужели вы до сих пор играете для того, чтобы понравиться девочкам?

 — Я играю музыку, потому что мне интересно. Но нравиться я хочу. И все, кто на сцене, хотят нравиться. Даже мрачные дядьки, которые говорят про депрессию и все остальное, они тоже хотят нравиться. Так что, какое, простите, движение? Это слово придумали недалекие люди, которые дальше комсомольского языка не ушли.

 — Вы не раз говорили, что могли бы спокойно умереть в 87-м году, потому что вы все уже сделали. Несмотря на это, вы продолжаете выступать.

 — Тогда мы закончили один и очень хороший этап. Вообще, я мог умереть спокойно когда угодно.

«Если сильно напиться, а потом перейти на сакэ, то через полчаса у тебя чистейшая голова»

«Ну все, все, ему пора на сцену», — торопит меня директор «Аквариума». Гребенщиков переодевается в красную рубаху, попутно быстро диктуя плей-лист.

Продолжение нашего разговора пришлось уже на японский ресторан, куда после концерта перед отъездом в Питер отправился БГ. И там его опять ждала толпа журналистов. Мне достается еще двадцать минут общения с российским рок-гуру.

 — Вы предпочитаете японскую кухню?

 — А я многие люблю. Но серьезно предпочитаю пельмени и сосиски. А то, что дома жена готовит, — это лучше всего. Она человек святой, поэтому у нее свои методы готовки.

БГ пьет сакэ. Наш фотограф удивляется: «Что вы находите в этом теплом и достаточно слабом для русского человека напитке?»

 — Поделюсь секретом. Если сильно напиться, а потом перейти на сакэ, то через полчаса у тебя чистейшая голова. Все соображаешь, все делаешь. И не теряешь при этом кайфа. Замечательная вещь.

 — Да вы знаток. Недаром вам приписывают большую любовь к алкоголю.

 — Мне не нужно, чтобы меня подкидывало, а чтобы меня расслабляло. Поэтому предпочитаю алкоголь. Какой — зависит от дня и настроения. Просто я очень разборчивый человек. Сегодня — сакэ, вчера — водку, завтра — виски, послезавтра — коньяк. Просто для разного времени необходимы разные ощущения.

 — Вы как-то сказали, что ваша жена очень творчески борется с вашим пьянством. Интересно, как она это делает?

 — Нет, с моим пьянством никто не борется. Из моих любимых людей со мной никто никогда не боролся. Это мне приписывают.

 — А чем сейчас занимаются ваши дети?

 — Сейчас? (Смотрит на часы) Мужики сидят за компьютером по очереди, дочку не пускают к нему. Думаю, что она уже спит. Они ходят в школу. Старший сын — в университет. А старшая дочь в Москве живет. Она приходила сегодня на саунд-чек перед концертом.

 — Что для вас является главным в жизни?

 — Самое главное — чтобы окружающим меня людям не было от меня плохо, а было от меня хорошо.

 — Всем окружающим, или вы имеете в виду близких людей?

 — Всем. Какой смысл делать кому-то хорошо, а остальным плохо? Нет, всем. А с точки зрения моих пристрастий, наверное, я больше всего люблю музыку и те состояния, которые она во мне вызывает. Природу, небо, красоту я люблю.

 — Вы часто меняете свой имидж. То вы с бородой, то с длинными волосами, то наоборот, лысый. Сейчас у вас какая-то козлиная бородка. От чего зависят эти перемены?

 — Дело в том, что имидж есть у тех людей, которым нужно себя продавать. Мне Господь смиловал, мне себя продавать не нужно. Я просто делаю что хочу. То есть когда мне надоедает, я бреюсь или стригусь. Мне наплевать на свой внешний вид, просто хочется, чтобы мне самому было интересно глядеть в зеркало.

 — Вы много путешествуете, есть ли у вас любимая страна?

 — Россия не попадает в категорию любимых стран, потому что это нечто большее. Я ей дышу, я ее пью, я ее ем. Я ее часть. А так, люблю бывать везде. Я как пчелка. Там накоплю пыльцу, перенесу ее сюда и переработаю в мед. Я вырос в русской культуре. Я не хочу и не смог бы… Мое дело ее продолжать. А из других — Индия, скорее всего, самая любимая.

 — Давно вы там были?

 — Месяцев пять тому назад. Через месяц опять туда поеду.

 — Так часто?

 — Вы понимаете, здесь очень много копоти. Постепенно начинает сбиваться правильное видение. Там страна совсем другая, и поэтому пребывание там мне чуть-чуть ставит голову на место.

 — Что же здесь так влияет на вашу голову?

 — Человек может сойти с ума тысячами, миллионами методов. Здесь все время что-то такое… Можно чем-то увлечься, перестать замечать все остальное. А там, поскольку я не работаю, ничего не делаю, все становится на место.

 — Вы в Индии впервые попали в буддийский монастырь?

 — Нет. В Непале. Было это году в 93-м. Точно. Мне исполнилось 40 лет. Мы прилетели в Катманду. Чувствовал огромное удовольствие от того, что вижу вживую то, о чем так долго писали и говорили.

 — Не хотелось там насовсем остаться?

 — Зачем? Там интересно, но это то же самое, что хотеть остаться жить в метро. Потому что метро быстро ездит и там красивые станции. Любая религия — это, если ты не собираешься переходить на путь аскета, что делать никто не собирается, — просто объяснение того, как лучше жить, как удобнее, как проще всего добиться.

«Именем Бога

задницу вытирать не надо"

 — Когда появился у вас интерес к религии? С чего начинался этот путь, в результате которого вы оказались в монастыре в Катманду?

 — Это на самом деле все очень просто. Я всегда смеюсь, когда меня спрашивают по поводу религии. Я имею к ней очень мало отношения. Но очевидна одна вещь. Вот представьте себе двор в новостройках в Петербурге, ну в Ленинграде, в начале 60-х годов. Тихая спокойная жизнь. Хрущев там, туда-сюда. В общем, светлое будущее и счастливое детство. И тут я начинаю слышать, что с музыкой что-то происходит: рок-н-ролл, все эти дела, «Битлз». Меня пробивает, что это и есть жизнь настоящая. А все остальное, оно не слишком настоящее. И как живут мои родители, я понимаю, что мне не хотелось бы так жить. В жизни есть что-то еще. И начинаешь узнавать, где же еще об этом задумываются. И начинают люди подсказывать — посмотри там китайцев древних, посмотри это или еще что-то. Постепенно я начинаю про все это читать с одной в общем-то простой целью. Вот рок-н-ролл — музыка правильная. Но хочется еще это соотнести с жизнью. Чтобы она была не скучной, как у всех остальных… дерутся, ругаются, работа, забота и все такое. Это неинтересно. Жить хочется полнокровно. И поэтому весь мой интерес к религии происходит только потому, что мне хотелось жить по-человечески.

 — Почему вы не выбрали какую-то одну религию?

 — Так они же все одинаковы. Любая религия — это урок самых простых вещей. Но на языке, понятном этой культуре. Но говорят-то они одно и то же. И я придерживаюсь того, что стоит за всеми религиями.

 — А что стоит?

 — За всем стоит закон сохранения энергии, который мы изучали в школе. Что ничего никуда не девается и ничто никуда не уходит, ничто ни из чего не появляется. Когда нас этому учат в школе, до нас не доходит. До нас не доходит, что если ты сделаешь плохо, то у тебя плохо и будет. Если сделаешь хорошо, то будет хорошо. Если будешь цепляться за материальные вещи, останешься на этом же уровне, а если их отдашь — облегчишь себя, выкинешь весь балласт, все, что привязывает тебя к вещам, вместо вещей ты получишь другое. Отдашь любовь — получишь любовь. Чем больше отдаешь, тем больше получаешь. Вот настоящий закон.

 — Он вам помогает в жизни?

 — Я не понимаю, как можно жить иначе. Не то что помогает… Это не религиозное убеждение. Я говорю самые простые и абсолютно общедоступные вещи, и ни одного слова ни про одну религию. Религия — это формулировка того же самого, просто в красивой упаковке.

 — Когда-то вы сказали: зачем верить в Бога, лучше его знать.

 — Я и продолжаю так считать. Верить хорошо, а знать лучше.

 — Вы с ним знакомы?

 — Мы все знакомы. Но это тема не для газеты. Объясняю — газеты читаются и выкидываются. В газете не пишут про Бога, потому что люди это прочитают, выкинут и будут по этому ходить или вытирать задницу этой газетой. Именем Бога задницу вытирать не надо.

 — Но есть же какие-то православные газеты, где пишут.

 — Пишут — и очень зря. Бог — это не только сиюминутное, это еще и вечное. А газеты — очень сиюминутная вещь. Про музыкантов в них можно писать. Про нас можно.

 — Вашим именем, значит, можно вытирать?

 — Пожалуйста, сколько угодно, я не против.

 — Как-то вы отказались от сборного концерта в пользу храма Христа Спасителя. При всем вашем известном хорошем отношении к православию почему это было сделано?

 — Я стараюсь отказываться вообще от всех сборных концертов. У меня очень простой и практический вопрос: какой сбор от концерта, самого крупного, может пойти в церкви? Ну 5—10 тысяч долларов максимум. Лужков от одного завода может получить 200 тысяч долларов.

 — Я думаю, не в сумме дело, а в самом факте.

 — Если я захочу кому-то помочь, я сделаю это сам, без помпы, без газет. У меня есть свои методы помогать, а те, у кого их нет, принимали участие в этом концерте. Пускай.

 — Свои методы — это, например, дарите Соловецкому монастырю иконы?

 — Дарим. Специально покупали у вас здесь в Москве на ярмарке и в магазинах. Иконам не место в магазине. Икона — это не предмет торговли. Икона должна быть в церкви или дома. Это же очевидно, по-моему.

 — На тех же Соловках вы стали крестным отцом 20 человек…

 — Да, там была большая группа.

 — Зачем вам это было надо? Это такая ответственность.

 — А поставьте себя на мое место. Приходит человек, со слезами тебя просит. У вас хватило бы силы духа сказать: «А ты, дорогой, пошел отсюда вон»?

 — То есть сейчас к вам может любой обратиться с такой просьбой?

 — Нет. Тогда я просто не мог отказать, потому что это были Соловки. Далеко. И такие вещи случаются редко.

 — Вы общаетесь со своими крестниками?

 — Как я могу с ними общаться, если имен даже их не знаю? Я согласился стать крестным отцом двух-трех человек, которых я знал, а набежала компания около сорока. Им же что — просто известный человек.

" Я достиг свободы, но скован мыслями людей"

Мое время исчерпано. Известный человек Борис Борисович переходит в руки следующего интервьюера. Остается только сожалеть об оставшихся вопросах. Я пью зеленый чай с жасмином. Московское время — 0.50. Через час Гребенщиков сядет в поезд. Даже в машине до вокзала с ним поедет кто-то из желающих пообщаться журналистов. Метро еще работает. Неужели вот так все бездарно и закончится? Ну нет.

Подхожу к директору «Аквариума»: «Максим, вы знаете, я бы хотела продолжить беседу с Борисом Борисовичем. Поэтому у меня есть предложение. Мы с фотографом сейчас садимся с вами в поезд и продолжаем разговор по пути в Питер. Или, если Борис Борисович очень устал, мы можем встретиться в Питере уже завтра…»

«Вы хотите поехать с нами? — не удивляется Максим. — Хорошо, запишите мой мобильный».

1.15. Ленинградский вокзал. Билетов нет. Тут же нарисовывается темная личность: «Купе до Питера по тысяче с носа». М-да. Может проще отправиться домой спать? Подходим к начальнику поезда — 350 плацкарт.

Все еще немного не верится. Но мы неожиданно едем в Питер. Находим Максима. Он сильно удивлен: «Все-таки поехали? Ну вы даете! Но Борис Борисович сразу лег спать. Так что звоните мне завтра, днем, я думаю, все получится».

Ночь на верхней полке в плацкарте около туалета требует отдельного описания. Утро в Питере было солнечным. Для бухгалтерии (как потом оказалось — зря) взяли какие-то билеты у проводника. Они были на имя Гребенщикова Б. Б.и Ландэ М. А. — директора…

В святая святых — студии «Аквариума» — мы оказались только на следующий день. (Накануне Гребенщиков решил отдохнуть от поездки в Москву и уехал в свою деревню под Питером.) Студия занимает две маленькие комнатки. В одной аппаратура. В другой — столик, кресла и диванчик.

 — Вы извините, — говорит Гребенщиков, — но я иногда буду отлучаться, мы сейчас работаем.

 — Да-да, конечно. Вы работаете в таком, можно сказать, культовом месте Петербурга, на Пушкинской, 10.

 — Когда-то давным-давно встретились с Юрой Шевчуком, и он говорит: «У нас студия на Пушкинской, ты сходи к ним, они и тебе дадут». Я сходил. Студия маленькая, даже барабаны не расставить толком. Здесь мы стараемся проводить всю предварительную работу, а когда нужно записывать оркестр, нормальный звук, мы просто снимаем студию и записываем там. А здесь у нас как бы компьютерный цех.

 — Интерьер — ваших рук дело? Все эти индийские божки, колокольчики, маски…

 — Я здесь провожу большую часть своего времени, когда бываю в Петербурге. Точно больше, чем дома. Я в одиннадцать утра в студию прихожу и порой в десять вечера ухожу. Поэтому мне хочется иметь рядом с собой то, на что мое тело будет реагировать положительно.

Звонит мобильный. «Да-да, и котлетки мне тоже оставь, — просит кого-то БГ. — А знаешь, меня вдруг посетила замечательная мысль: давай сегодня вечером в Мариинку сходим. Хотя бы на одно действие? Я постараюсь пораньше закончить. Хотя отвлекают все время. У меня уже второе интервью за день».

 — Ваш директор, когда мы вчера договаривались об интервью, сказал, что вы уехали к себе в деревню. Интересно, что вы там делали?

 — Вы знаете, к сожалению, у меня очень редко есть время, чтобы туда выбраться. Когда я туда приезжаю, я там ничего не делаю. Я так сижу и смотрю на окружающую природу. Кайфую с безумной силой. Банька есть, баньку топлю. Никаких друзей туда не приглашаю. Бываю только сам со своей семьей.

 — Ваша жена — домохозяйка?

 — Я ничего, ни слова про них не скажу. Мое дело писать песни и петь, а чем занимаются мои любимые и близкие люди — абсолютно их дело. Я не имею никакого права втравливать их в газетную грязь.

 — Но почему вы сразу называете свое интервью газетной грязью?

 — Объясняю. Потому что-то внимание, которое люди уделяют газетам, оно по своему определению не является позитивным. Знаете, слава, что бы про нее ни говорили, и известность — это вещи не позитивные, а очень негативные. Ты привлекаешь к себе внимание массы людей, не все из них имеют чистые мысли. А внимание — это вполне реальная вещь. Недавно из Интернета я узнал очень интересную информацию. В Америке полгода назад проводили эксперимент. Когда какие-то больные лежат в госпитале, в назначенный день и час без их ведома о них начинают думать, за них начинают молиться 300—400 человек в разных концах Соединенных Штатов. Людям необъяснимо, с точки зрения медицины, становится лучше. Это 300—400 человек. Какой тираж у журнала?

 — 367 тысяч.

 — Вот. Сколько людей, когда они читают, могут подумать хорошо или плохо? Имею ли я право своих детей подвергать концентрированному воздействию миллионов мыслей?

 — Но читатели не знакомы лично с вашими детьми.

 — Да, но мысль все равно их находит. Я говорю, известность — страшная вещь: когда ты неизвестен, ты свободен, когда известен — скован мыслями других людей.

 — Ну вот, говорили, что достигли свободы, а теперь противоречите себе.

 — Да, я достиг свободы, но скован мыслями людей. За 30 лет я изучил много приемов защиты от этого дела. Я не то что с этим борюсь, я от этого ухожу. И пример тому — что в 80-е годы я действительно не мог пройти по лестнице в квартиру, были серьезные препятствия для жизни.

 — Что, люди прямо стояли на лестнице?

 — Люди там жили. И каждый день и ночь люди стучались, приходили, так что жить было невозможно. А теперь, вы видите, у нас здесь даже практически стена не расписана. Потому что я научился не подставлять себя и близких. Желать славы и известности может только сумасшедший.

 — Но любой творческой личностью, как правило, движут какие-то амбиции.

 — У меня огромные амбиции. Мне хочется успеть как можно больше музыки перевести из неосуществленной в осуществленную. Я понимаю: то, что я делаю, уникально, этого никто не делает. Поэтому мне, естественно, хочется эту уникальность приложить к как можно большему количеству материала.

И Гребенщиков убегает в соседнюю комнату, где его музыкант наигрывает песню Виктора Цоя «Генерал». (БГ работает над второй частью «КИНОпроб».) Он раз десять поет одну и ту же строчку: «Где вы теперь и с кем, кто хочет быть судьей…» Потом прослушивает, что получилось в записи, и, довольный, возвращается к нам.

 — Борис Борисович, в конце 80-х вы пытались покорить Запад и выпустили там пластинку на английском языке. Теперь у вас уже нет таких предложений?

 — Вот тоже очень смешное недоразумение. Покорить Запад. Я был в «черных» списках на протяжении десяти лет. Ленинградский рок-клуб — не власти, а сами музыканты — два раза собирался и запрещал играть концерты «Аквариуму» навсегда. И вдруг я получаю предложение поехать в Америку записывать то, что я захочу и с кем я захочу. Это как — стремление покорить Запад или стремление вырваться на свободу?

 — По-моему, это сказка.

 — А я как сказку это и воспринял, и как сказка это и было. Я поехал, сделал то, что хотел, познакомился с массой интереснейших людей, жил в свое удовольствие, заработал столько денег, что еще мог год ничего не делать, жить в Англии и просто писать музыку. Потом вернулся сюда, собирался ехать обратно, но вдруг обнаружил, что мне здесь гораздо интереснее.

 — Деньги закончились?

 — Деньги кончились, но у меня были контракты и дальше. Когда я уезжал из Англии, я оставил все вещи там, а потом в течение пяти лет мучительно выскребал их назад. Просто, когда я попал сюда, мы распустили «Аквариум» и начали ездить играть маленькие концерты втроем-вчетвером. Это началось в марте 91-го года и продолжается до сих пор. Не остановиться.

 — Мне кажется, это шаг назад — из Лондона отправиться в русскую провинцию.

 — Это шаг вперед. Потому что мы обнаружили, что есть огромная страна, которую мы никогда не видели. И напомню еще раз: до 86-го года у нас не было возможности вообще играть концерты, тем более большие. В 86-м году нас выпустили наконец на стадионы, а в 88-м я уехал сначала в Америку, потом в Англию и там два с половиной года тусовался. Поэтому, когда я вернулся сюда, я вдруг понял, что нашей страны никогда не видел. И вот мы до сих пор ездим и до сих пор находим города, где мы никогда не были. Это страшно интересно. Россия — это страна, в которой говорят на том же языке, на котором говорю я, здесь та же культура, в которой я вырос. И хочется ее всю увидеть. А жить мне явно не триста лет. Жизнь моя достаточно ограничена по времени, и мне хочется, пока я еще могу передвигаться, увидеть все и сыграть везде.

 — Но как вы объективно оцениваете свои возможности — могли бы вы стать так же известны на Западе, как у нас?

 — Думаю, что да. Не в той же мере, в которой здесь. Поскольку для меня русский язык — родной, мне гораздо проще с ним работать. Естественнее. Но нужно учитывать также, что пластинка тибетских мантр, которые я пою, в России разошлась тиражом 2—3 тысяч экземпляров, а в Штатах — минимум 40 тысяч. Если Сантана и Стинг о ней высоко отзываются, если она во всех радиочартах до сих пор стоит, спустя три года после выпуска, думаю, у меня были бы какие-то перспективы.

 — А зарубежные друзья помогают вам в записи?

 — А как они могут мне помочь? У меня нет коллег-друзей. У меня есть люди, к которым я просто очень хорошо отношусь. А если вы насчет записи «Пси» — так я просто говорил Дэйву Стюарту, что мы заканчиваем пластинку, он и предложил: «У меня студия свободна, хочешь — приезжай».

 — Бесплатно?

 — Бесплатно. Мы две недели поработали. Если бы у него были такие же проблемы, я бы сказал то же самое.

 — Немножко неравнозначно.

 — Ну, надо сказать, в чем-то мы укомплектованы лучше. Потому что у него там старый пульт, он скрипит, и на «Пси» это даже слышно.

За стеной гитарист тихонько проигрывает начало песни. БГ отвлекается от разговора: «Ах, вы только послушайте, какой ход! Это просто прекрасно!»

«Никакой битвы никогда не было»

 — Борис Борисович, вы довольно часто меняли состав музыкантов в «Аквариуме». Были периоды, когда вы вообще распускали группу. Насколько я знаю, многие музыканты на вас за это в обиде. Например, виолончелист Всеволод Гаккель в своей книге написал: «Если бы я мог предвидеть такое развитие событий, что „Аквариум“ как образ жизни будет заключаться в бесконечной смене декораций в театре одного Артиста, то я предпочел бы в нем не играть».

 — Ну, это Севкина точка зрения, и я целиком ее уважаю. Он написал свое восприятие того, что было. Если бы это был театр одного актера, думаю, что я бы не общался так много и так плотно с людьми, с которыми играю.

 — Вы не чувствуете себя виноватым перед Севой и перед другими бывшими музыкантами «Аквариума»?

 — Нет, виноватым я себя не чувствую. Я считаю, что мы провели очень много времени вместе, что это было замечательное время. Если он теперь о нем жалеет, то это его право. Я не уверен, что это до конца искренне. Думаю, что это в высшей степени кокетство.

 — В той же книге он пишет, что музыканты вашего поколения проиграли ту самую битву, которую начали в 70-х и продолжили в 80-х, что сейчас вы все стали частью обновленной системы. Вы с этим согласитесь?

 — Очень интересная точка зрения. Какую битву кто начинал, кто ее проиграл? Кто это сказал?

 — Это я все Гаккеля цитирую.

 — Бедный Севонька. Зря я спросил, кто сказал. Теперь это будет восприниматься как полемика. Никакой битвы никогда не было. И Севка это знает гораздо лучше меня. Какая была битва? Вот я приходил к нему с гитарой, мы сидели и репетировали, придумывали песни, потом шли и записывали их. Я не знаю, с кем он бился, но при мне он никогда этого не делал. Ему и мысль такая в голову не приходила. С конца 70-х — начала 80-х я делаю то, что я хочу. И за двадцать лет мы сделали большое количество вещей, которыми я на данный момент горжусь. И, судя по всему, не только я. Думаю, что первое, что мы получили, отдав все это количество времени, энергии и творческих сил, — мы получили свободу. И, по-моему, ему было бы грех жаловаться. В 80-е годы он работал грузчиком на складе фирмы «Мелодия». А в 90-е благодаря тому, что он делал в 80-е, он начал ездить по всему миру. Если бы он продолжал быть грузчиком в фирме «Мелодия», я не думаю, что его приглашали бы в Нью-Йорк, Сан-Франциско, Англию жить там подолгу. Не думаю, что он мог бы открыть клуб и вырастить целое поколение музыкантов. «Текиладжаззз», «Маркшайдер Кунст» — все они считают его своим крестным отцом. Я не думаю, что он смог бы это сделать, будучи простым грузчиком. Возвращаясь к тому отсутствию битвы, мы занимались тем, чем хотели, и в общем особенно не продавались. А раньше нам пришлось бы не играть музыку, а, простите, работать где-нибудь.

 — Для вас свобода — это не работать?

 — Для меня свобода — это все. Это основная цель и основное средство жизни. Но то, что мы можем жить, только играя музыку, по-моему, это очень здорово, раньше этого просто не было.

 — Так вы не чувствуете себя частью общей системы?

 — Частью какой системы, в чем это выражается? В том, что люди, которые раньше не могли играть, теперь играют? Раньше, я напомню, какая была система. Раньше ты шел в Ленконцерт и в унизительных для человека условиях играл унизительный для человека материал. Это вместе с жонглерами, слонами и всем остальным. Ты пахал, получая ставку рубль восемьдесят или три двадцать. То есть хватало только на водку. И все музыканты работали только там. Другой работы не было. Теперь, когда я сажусь в поезд Ленинград—Москва, в одном поезде в Москву едут пять групп. По-моему, это счастье. Раньше не было компактов, не было пластинок, не было кассет. Все это было подпольным, и за это брали милиционеры. Теперь все это есть, кто-то делает на этом очень большие деньги. Но и музыкантам тоже что-то достается. Разве на это стоит жаловаться?

 — Но у вас нет ностальгии по тем временам, когда все еще начинается, вы молоды, и неизвестно, что из всего этого получится?

 — Ностальгия бывает у тех людей, у которых ничего не получилось. И вот с ностальгией вспоминают о тех временах, когда они еще не знали, что у них ничего не получится. У таких людей, конечно, есть ностальгия. А подите у Ростроповича спросите, есть у него ностальгия или нет.

 — И вы про себя можете это сказать?

 — Да, вполне. Быть востребованным — это большое счастье.

 — Романтика квартирников вас уже не привлекает?

 — Романтика квартирников… Как-то нет. А тем, кого привлекает, это можно устроить. Чтобы приходили менты на концерты и били морду. Били ногами аппаратуру, ломали гитары. Все это можно устроить для любителей романтики. Договориться с братками. Можно даже клуб такой в Москве устроить, где будут периодически приходить и проверять документы. Очень выгодное дело.

 — Недавно умер один