Архив

Телепузик

11 июня 2001 04:00
1928
0

Имя Игоря Воеводина неизменно окружено скандалами. Он никогда не стеснялся рассказывать журналистам правду о своей бурной молодости или количестве выпитого спиртного. Он крыл матом телезрителей, дозвонившихся в эфир «Сегоднячко», и снимал фильмы, которые не выпускали в эфир. Два месяца назад он основал свою собственную «Студию Игоря Воеводина» и теперь выступает на НТВ в качестве репортера. Его последний фильм «Птичий грех», где была поднята проблема педофилии, недавно был показан на НТВ. И снова скандал: теперь на Воеводина подали в суд…



 — Пять лет я собирал материал. Я узнал о том, что каждый год наших детей из чернобыльской зоны вывозят на отдых в Европу, где впоследствии с ними создаются фиктивные семьи педофилов. Я беседовал с отцами и матерями изнасилованных девочек и мальчиков, с самими детьми, беседовал со взрослыми женщинами, прошедшими в детстве через педофилию и инцест. Потом мне очень помог Миша Крикуненко, который умудрился попасть в студию фотографов, снимавши× 10-летних голых девочек для западных журналов. Россия уже давно стала центром секс-туризма наподобие Таиланда, об этом мы сняли фильм. А сейчас я вместе с телекомпанией НТВ под судом. Поступил иск от западных фотографов, чьи работы мы показали. Причем один из пунктов, по которым они предъявили обвинение, что якобы мы нарушили их авторское право, не назвав фамилии. Для меня это стало полным беспределом. Человек, который должен прятаться от неба и земли, потому что он педофил, обиделся, что его таковым не назвали. Либо я чего-то не понимаю в свои 42 года, либо мир сошел с ума.

— Вы только что вернулись из командировки. Готовите очередную сенсацию?

 — Мой новый фильм будет на очень «поэтическую» тему. Кто такие «петухи» — опущенные на зоне, — думаю, ты знаешь. Так вот, на одной из зон для «петухов» решили устроить курорт — их отделили от остальных заключенных, чтобы их никто не насиловал, не издевался. На зоне ведь свои правила: до «петуха» никто не может дотронуться, им дают ложки с пробитыми дырками и так далее… Так вот, их поместили в «санаторий» внутри зоны. Первый день они спали, второй день — жрали, потому что их решили немножко подтянуть и кормили невиданными для тюрем продуктами: яйца, творог, колбаса… На третий день, прости меня, они стояли в очереди в туалет, поскольку очень пережрали накануне, а на четвертые сутки они — четыре дня прошло! — из своей среды выделили «петухов», которые жили на «параше», и паханов, которые заняли лучшие места! Я 15 лет занимаюсь зонами, и эта тема мне уже осточертела. Но вот эта ситуация для меня является потрясающей моделью общества, в котором мы живем. Поэтому репортаж как таковой меня сейчас не интересует, а вот такие случаи, когда общество убивает, они интересны.

— Мне кажется, что-то подобное вы уже снимали, и ОРТ запретило к показу этот фильм…

 — Да, в 1995 году я снял фильм, может быть, самый страшный из всего, что я снимал раньше. В СССР действовал закон о всеобщем среднем образовании. И детей эвенков, якутов, ненцев — детей природы, которые привыкли жить в тундре, — по осени на вертолетах ловили сетями и отправляли в интернат. Я снимал, как они бегут от этого вертолета, как сайгаки и олени по тундре… Для них интернат, куда их привозили, был концлагерем. Плюс к тому — это Крайний Север, голодные годы, когда в интернатах просто жрать было нечего. Дети там погибали. Мы снимали, как их привозили обратно в тундру, завернув в простыню, потому что гробов не было. Страшные кадры. ОРТ мне сказало: ты хороший малый, но забудь о том, что сделал этот фильм. Уже шесть лет он лежит в «Авторском телевидении» и, наверное, никогда не будет показан. Я даже не знаю, цел ли он, потому что из АТВ я уже давно ушел… Как ни странно, помочь мне снять этот страшный фильм решился человек, который этого вообще не должен был делать, — Рэм Вяхирев. Когда я его убедил, что нужно прекращать то, что творится, — а ты же понимаешь, что без команды Вяхирева ни один вертолет на Севере не поднимется, — он дал в мое распоряжение всю мощь, которой обладал. Но даже он потом не смог протолкнуть этот фильм в эфир…

— За один фильм на вас в суд подают, другой вообще не показывают… Может, проще снять что-нибудь менее скандальное? За что канал заплатил бы денег да и зрители увидели бы в эфире?

 — Так я же в штате НТВ, они мне и так платят. Хотя для чего я сейчас затеял «Студию Игоря Воеводина»? 9 мая мне исполнилось 42 года, и меня достало, что всю жизнь мною пытаются управлять какие-то люди. Сидит какой-то гнилозубый рукосуй и говорит мне: это не так, а это вот так вот… А теперь я решил максимально ни от кого не зависеть. Я остался в штате НТВ, потому что у меня нет кардинальных расхождений с этим каналом: мы смотрим на мир примерно одними глазами. Но я решил обезопаситься и сделать свою фирму. Выгонят меня отовсюду, перекроют эфир — я буду делать то, что мне хочется: снимать малобюджетное кино, ни на кого не обращая внимания. Хотя сейчас мы занимаемся исключительно фотографией. Стараемся заработать деньги на портфолио, эксклюзивной съемке. Вот захотел один банкир сфотографироваться на ящике с золотом — я его провел в Гохран и посадил на ящик с золотом. Теперь он прется страшно. Потому что у него единственный снимок, где он своей жопой, извини меня, сидит на ящике с золотом. Поэтому эта студия — страховка на будущее, это шанс ни под кого не ложиться.

— А другие могут это истолковать наоборот. Вроде как от безысходности получается: денег вам не хватает, в эфир не выпускают, вот и решил Игорь Воеводин заняться фотосъемкой…

 — Ну и пускай, меня всю жизнь толкуют как угодно. Однажды одна газета назвала меня дендрофилом. Я позвонил туда и говорю: а что такое «дендрофил», объясните, пожалуйста. Они говорят: это те, которых деревья прикалывают. Я говорю: когда ж это было? Потому что я не мог быть до такой степени пьяным, чтобы меня деревья прикалывали. А мне говорят: вот у тебя в ранних стихах что-то о березах было… Так что пусть говорят что хотят. Тем более что это не совсем неправильно. Мне действительно не хватает эфира, которого меня не лишали, откуда я сам ушел. Эфир — это кайф, который ни с чем нельзя сравнить. Это самый сильный наркотик, хотя наркотики я пробовал пару раз в жизни и понял, что это не мое. Но я не хочу заниматься херней, не могу вести программу, которая умерла, и жевать сопли в кадре только ради того, чтобы все говорили: ах, какая лапочка Игорь Воеводин!

— Это вы о «Сегоднячко»?

 — И о «Сегоднячко» тоже. Я сейчас не вижу для себя ничего, что я мог бы вести… Когда я буду уверен, что это абсолютно мое, тогда я сделаю такую программу. Однажды меня шестой канал показал голым, когда я шесть лет назад искупался пьяным в останкинском пруду. (Речь идет о программе «Вы очевидец». — Прим. авт.) Ты знаешь, я такого количества любовных писем в жизни не получал! Я всегда думал, что обладаю фигурой, которую вообще не стоит выставлять под пристальное внимание. Но когда я получил письмо от женщины из Белоруссии: «У меня пятеро детей, у меня есть опыт в мужчинах, и, увидев вас, я поняла, что вы тот самый», — я решил: черт возьми, я благодарен шестому каналу! Так что не так уж они будут не правы, говоря, что мне чего-то не хватает. До 25 лет я был лентяем. Меня выгоняли из спецшколы, из университета, потом я отслужил в армии и вдруг понял, что соскучился по работе. И с тех пор не могу остановиться. Хотя пойти и вымыть посуду мне, честно говоря, и сейчас страшно, поэтому я держу домработницу.

— Кстати, вы ведь перепробовали множество профессий. Это что, жажда жизни — пробовать себя в чем-то новом?

 — Нет, это заслуга учителей 41-й французской спецшколы города Москвы, которые меня чуть не угробили. Восемь лет обучения я каждый день слышал, что я полный идиот и место мне в лучшем случае в ПТУ. Если я вдруг начинал говорить по-французски без акцента, то учительница улыбалась: «Надо же, даже такой идиот, как Воеводин, может выучить урок…» После восьмого класса меня выгнали, я закончил трудовую политехническую школу и боялся поступать куда бы то ни было. Я боялся прийти в университет, хотя твердо знал, что мое место на журфаке. Слонялся по лохматым «педам», юридическим заочным, но меня никуда не брали — всегда не хватало каких-то полбалла. Я был сельхозрабочим, красил дома в Воркуте, был актером никому не известного норильского театра, переводчиком, потому что французский все-таки знал, рабочим сцены и так далее. Я просто боялся прийти на журфак благодаря учителям, которые мне объяснили: «А Воеводин у нас — мудак…» Понимаешь?

— Как у вас обстоят дела с газетой для заключенных, которую вы издаете?

 — Издавал. Потом у меня кончились деньги. Газета была исключительно благотворительной. Все авторы там были заключенные. Одного я запомнил на всю жизнь — он сидел в расстрельной камере красноярской тюрьмы. Что с ним стало, я не знаю. Мне писали изо всех тюрем России, это были так называемые малявы, которые проходят цензуру и непонятным путем достигают адресата. Я имел ничем не прикрытую картину действительности российских тюрем. У нас шли репортажи о голодовках, о том, как где-то подавили бунт, и так далее… Деньги кончились в августе 98-го. Я издал еще сентябрьский номер, и все, до свидания.

— Может, я чего не понимаю, но у вас самого ведь никогда не было проблем с законом. Почему вы тогда столько лет занимаетесь темами криминала?

 — Это экзистенция. 15 лет назад я в «Московской правде» начал вести ежедневный обзор уголовной хроники, что для «Мосправды» было нонсенсом, потому что она являлась главной партийной газетой. На первых порах это был чистый эпатаж, желание занять свое место под солнцем. Но потом уголовная тематика привлекла меня совершенно особым миром исключительных отношений.

— За это время у вас наверняка появились связи в криминальном мире. Найдете, к кому обратиться, если, скажем, угонят вашу машину?

 — Знаешь, если у меня появились связи среди высших чиновников России и я этого не стесняюсь, то почему я должен стесняться связей с теми людьми, с которыми я считаю за честь посидеть за одним столом? Но по поводу машины я бы не стал обращаться. Не тот уровень. Несолидно. Если, не дай бог, действительно было бы что-то серьезное, надеюсь, эти люди помогли бы.

— В программе «Сегоднячко», да и в своих репортажах, вы производили впечатление очень жесткого человека. Это на самом деле так или в жизни вы мягкий, добрый и пушистый?

 — Ты знаешь, когда я учился в школе, я был Пьер Безухов в чистейшем виде. А на телевидении я, бывало, посылал зрителей матом в прямом эфире. Потом мне начальники, устроив сначала разнос для вида, говорили: мы тебе не можем, конечно, этого советовать, но если раз в месяц ты будешь кого-нибудь посылать матом, это очень хорошо для рейтинга. Если зритель по телефону говорит редактору, что он безногий афганец и у него сорвали орден, а потом в эфире начинает рекламировать черт знает что, а потом вообще оказывается, что это колдун Кулебякин прорвался, ну как мне его не послать? Поэтому все зависит от ситуации. Я не мягкий, не пушистый и не злой. Хотя в жизни были случаи, когда мне приходилось решать какие-то вопросы кулаком.

— А вы можете, допустим, пойти в кинотеатр и посмотреть мелодраму?

 — Ты знаешь, к сорока годам я стал ловить себя на мысли, что стал гораздо сентиментальнее, чем был когда-то. Я смахиваю слезу, даже когда смотрю не чистую мелодраму, а просто какую-то вещь, связанную с душой. То ли это старческое слабоумие начинается, то ли просто душа еще жива.

— Игорь, можно спросить о личном? Почему вы не женаты?

 — Честно говоря, даже не знаю, что тебе сказать по этому поводу. Наверное, не ударило еще. Жениться просто так, только потому, что мне 42 года, я не могу. Однажды я был женат. Это было одно из самых сумасшедших и счастливых времен моей жизни. Но оно длилось очень недолго. Тогда меня, наверное, ударило. Для меня есть одна вещь, которую я всегда исповедую, — я очень свободный человек. Но если среди ваших читательниц найдется та, которая меня ударит, — я готов.

…Есть ли для человека что-нибудь выше любви и свободы? По-моему, нет. Тогда почему я должен делать вид, что меня это не касается?