Вольфганг Черни: «Я теперь почти русский»

Австрийский актер Вольфганг Черни в нашей стране уже как родной. Все больше проектов с его участием, русская жена и сын наполовину русский. О том, как повлияла на него Россия и что значит ощущение дома, — в интервью журналу «Атмосфера».

— Давайте начнем с простого: как у вас начинается утро? Это спорт, медитация, чашка кофе? Как вы настраиваетесь на позитив?

— Ох, утро без кофе — это вообще не утро, честно! (Смеется.) Если я дома, а не на съемках, то все по-другому. У меня сын Лео, ему четыре с половиной года, он как маленький ураган. Утром, если я не на съемках, я с ним играю час-полтора до садика. Это такие наши ритуалы: строим что-то из конструктора, воображаем, что мы супергерои, или просто дурачимся. Потом завтрак, все эти домашние дела. Когда он в детском саду, у меня начинается мой день: либо записываю самопробы для ролей, либо это уроки русского — я сейчас три раза в неделю занимаюсь с репетитором, и это реально помогает, я уже гораздо лучше говорю. Спорт обычно вечером, когда Лео спит. Час-полтора в зале, кроссфит, бег — зависит от настроения. А если съемки — там уже другой ритм, там я как солдат: встал, кофе, текст, вперед.

— А есть что-то, что стопроцентно поднимает вам настроение? Если чувствуете, что не в балансе, что делаете?

— Для меня это обычно движение, это как лекарство. Если настроение на нуле (а такое у всех бывает), я иду в зал или на кроссфит. Час интенсивной тренировки, и ты как будто заново родился. Я верю, что тело и мозг — одно целое. Знаете, есть эти старые вопросы: что важнее — физика или психика? Для меня это неправильные вопросы: они работают в тандеме, как команда. Если тело в тонусе, мозг тоже оживает. Поэтому спорт — мой способ перезагрузки. Еще я иногда делаю практику благодарности перед сном: пять минут просто думаю, что хорошего было за день. Даже если день был так себе, всегда находится что-то, за что можно сказать спасибо. Это как маленькая медитация, помогает.

— Дисциплина, любовь к спорту — все с детства идет? Родители вас к этому приучили?

— Да, можно сказать, с пеленок. У нас семья такая... Мама — она про искусство, у нее была галерея, она устраивала выставки, знала всех современных художников. Для нас, меня и брата, это было как воздух: искусство, творчество, разговоры об этом. А папа — он спортсмен, до сих пор, в семьдесят три года, катается на лыжах, как молодой! Мы с братом тренеры по лыжам. Я учился в спортивной гимназии, даже думал, не стать ли профессиональным спортсменом. Была такая возможность, но я не захотел.

Знаете, почему? В спорте всегда конкуренция, всегда кто-то должен выиграть, а кто-то проиграть. А я этого не люблю. Для меня искусство, актерство — это про ансамбль, про то, как мы вместе создаем историю, помогаем друг другу. В актерском институте один преподаватель как-то спросил: «Зачем вы здесь? Вы же такой спортивный человек, идите в спорт!» А я ответил: «Спорт — это борьба, а я хочу рассказывать истории». Но все равно физическая подготовка мне помогает и в жизни, и на съемках. Мои герои — часто бойцы, агенты, солдаты. Я люблю делать трюки сам, особенно в России, где каскадеры мотивируют: «Давай, делай, мы поддержим!» Это круто, правда. В России вообще не боятся рисковать, пробовать новое. На Западе иногда люди слишком осторожны: да, все безопасно, но бывает скучно. (Смеется.) А в России — хаос, но творческий. Это вдохновляет. Например, на съемках «Последнего богатыря», где я играл Алешу Поповича, я сам скакал на лошади. Испытал просто детский восторг. (Смеется.) Макс Рейнхард, известный австрийский актер и режиссер, его уже давно нет в живых, сказал, что актеры — это люди, которые кладут свое детство в карманы и убегают с ним.

— Вы упомянули, что выросли в Вене, в артистической атмосфере. Это как-то сформировало вас? И что для вас было крутым в вашем детстве, о чем вы говорили, желая того же для вашего сына?

— Вена — особый город. Музыка, вальсы, театры, галереи — это все в воздухе. Мама нас водила на выставки, а папа — на лыжи. (Смеется.) Для меня крутизна детства — это любовь. Родители давали нам свободу, но всегда были рядом. Мы с женой Викой стараемся то же самое дать Лео. Он растет на трех языках: я с ним говорю на немецком, Вика на русском, вместе на английском. На русском он общается уже лучше, чем я, вообще без акцента, как настоящий москвич. Мы семьей много путешествуем — Москва, Вена, иногда другие страны. Я хочу, чтобы наш сын видел мир, понимал, что люди везде одинаковые, несмотря на границы и политику. Хорошие и плохие есть везде, главное — найти своих. И еще важно дать маленькому человеку уверенность в себе. В том, что-то, что он делает, — хорошо. Лео уже играет на укулеле, сам захотел. Недавно у них в детском саду было новогоднее выступление, он там с друзьями играл — это было так мило! Еще он ходит на футбол, теннис, гимнастику, плавание. Мы стараемся, чтобы он рос активным, чтобы экран смартфона не заменял ему жизнь. У нас дома почти нет гаджетов для него. Я вижу, как дети тонут в телефонах, и мне страшно: через пару лет это может стать проблемой. Лучше пойти в лес, в зоопарк, побегать вместе. Дети хотят быть с нами, и это время надо ловить.

— Вы говорите про уверенность, которую хотите дать сыну. Откуда она берется? И как не навредить, ведь многие психологи уверяют, что все наши травмы родом из детства.

— Согласен, многое идет из детства. Моя мама сейчас коуч, работает с семейными констелляциями, это система, где люди разбираются со своими проблемами, травмами из прошлого. Я сам участвовал в сессиях, это мощно. Уверенность в себе у ребенка формируется, когда он знает, что его любят и его решения имеют вес. Мы с Викой всегда показываем Лео, что он наша звезда, но при этом рассказываем, что есть правильно и неправильно. Родители должны быть рядом с ребенком, особенно в первые годы. Я думаю, девяносто процентов проблем решает внимание. Быть с ребенком, слушать его, вовлекаться в его игры, а не просто включить мультики и уйти пить кофе. Это легко, но потом у тебя дома может быть ребенок, который не общается, потому что привык к экрану. У нас такого нет. Лео активный, и я верю, что уверенность растет из действия. Когда он что-то пробует — рисует, играет, падает, встает, — мы хвалим его за попытки, а не только за результат. Это учит его верить в себя. Главное — дать ребенку ощущение, что он может пробовать, ошибаться и идти дальше.

— Вы выбрали актерство, хотя семья видела вас в другой профессии. Это дало вам уверенность? Ведь вы сами приняли такое важное решение в жизни.

— Да, это был большой шаг. Моя семья — врачи, юристы, актеров в роду не было. Папа — стоматолог, брат — пластический хирург. Я сам два года учился в медицинском институте, но всегда мечтал об актерстве. Помню, смотрел «Пиратов Карибского моря» с Джонни Деппом и думал: «Хочу так же! Возможно ли, чтобы эта профессия стала моей?». Родители не сразу это приняли. Когда я сказал, что ухожу из медицины в актерский институт, папа был в шоке. Мы даже заключили сделку: если мне удастся поступить, он меня поддержит, а если нет — я вернусь к медицине. Он был уверен, что меня не примут, потому что не видел во мне таланта. Но я прошел конкурс, хотя это было сложно: только десять студентов берут каждый год. Папа сдержал слово, поддерживал меня все четыре года учебы. И сейчас родители мною гордятся, особенно когда видят, что меня узнают в России, в Америке, в Европе. Для них мое решение стать актером было неожиданно, но теперь они мои главные фанаты.

— Какая роль или проект вызвали у них особую гордость?

— Мой брат обожает «Красный призрак» — это такое мужское кино, ему зашло. Папа был впечатлен, когда я снялся в сериале «Шторм любви» в Мюнхене. Это был мой первый большой проект, я стал популярным буквально за ночь. Он тогда впервые подумал: «Может, у сына и правда талант». (Смеется.) Мама больше гордится моими ролями в «Собиборе» и «Нюрнберге» — это серьезные проекты, с историческим весом. Она даже шутила, что у нас есть еврейские корни, раз я так часто играл фашистов. (Смеется.)

— В «Нюрнберге» был просто звездный состав. Вы работали с Расселом Кроу, Майклом Шенноном. Расскажите, какими людьми они вам показались?

— Рассел — это самый харизматичный человек, которого я встречал в своей жизни. Когда он входит в комнату, сразу переключает на себя все внимание. Он громкий, уверенный, с большим эго, но в хорошем смысле. Знает всех по именам, здоровается так, что на площадке все сразу оживают. (Смеется.) Мы даже пели немецкие песни вместе, хотя это не вошло в фильм. Он как пинг-понг: берет энергию от других и возвращает ее в десять раз сильнее. Он играл Германа Геринга, и я сначала думал: «Как американец сыграет немца?» Но он подготовился: полгода учил немецкий акцент, набрал вес, чтобы быть похожим на своего героя. И сыграл так, что Геринг почти симпатичный получился. Это было рискованно, но он сделал его живым, человечным. Я смотрел на его игру и думал: «Вот это уровень!» А Майкл Шеннон, прекрасный актер, наоборот, на площадке сидел где-то в углу, незаметный, погруженный в свои мысли. Но как только начинались съемки, он выдавал максимум, завораживал просто. Помню, была одна сцена, которую снимали двадцать пять минут, — и говорили только Рассел и Майкл. Они ни разу не запнулись — как такое возможно?

— А как вы ведете себя на площадке? Вы как Майкл Шеннон, который уходит в себя, или как Рассел, который зажигает всех?

— Я вежлив и открыт со всеми. Уважаю всех участников съемочного процесса. Кино — это командная работа, и каждый важен. Но признаюсь: я терпеть не могу непрофессионализм: когда кто-то не знает текст, опаздывает или, не дай бог, пьян. Форс-мажоры случаются, но когда что-то происходит из-за лени или безответственности, меня это бесит. А так в общении со мной легко. Я люблю шутить, создавать непринужденную атмосферу, но я человек дисциплины и очень серьезно отношусь к работе.

— Мы с вами делали интервью несколько лет назад, вы только начали сниматься в России. Вы тогда говорили, что все не так страшно, как вам рассказывали, восхищались красотой русских девушек. С тех пор изменилось ваше восприятие нашей страны?

— Любовь к России только выросла, честно. Я теперь почти русский — так говорят друзья. (Смеется.) Моя жена русская, сын наполовину русский. Для меня Россия — это глубокая душа. Люди здесь эмоциональные, открытые, настоящие. Есть, конечно, и хорошие, и плохие, как везде, но знаете, русские — они как арбузы. Мой друг в Лондоне так сказал: англичане — это абрикосы, снаружи мягкие, но внутри камень, не пробьешь. А русские — снаружи твердые, улыбаются мало, но если ты их друг, они для тебя сделают все на свете. Это настоящая дружба, я так считаю, и мне это нравится. Русские не сильны в small talk, в поверхностных разговорах. Зато если говорить по душам, о смысле жизни, тут они мастера. Иногда, правда, тебе начинают говорить про любовь и смерть почти по Достоевскому, а ты, условно, просто хотел поинтересоваться, идет ли на улице дождь. (Смеется.) Еще я заметил, что в России все возможно, если не лениться и действовать. Это страна возможностей, особенно для бизнеса. У нас в Австрии все стабильно, страховки, медицина — супер, но иногда слишком медленно. А в России — давай, пробуй, рискуй. Это меня вдохновляет.

— Россия изменила вас как человека?

— О, сильно! Я стал прямее, решительнее. В России учишься: если есть проблема, ее надо решать. Не ждать у моря погоды. Это изменило мой подход к жизни. Еще я стал ценить глубину, эмоции, честность. Русская душа — она как океан, надо время, чтобы ее понять, но оно того стоит.

— В феврале на экраны выйдет фильм «Равиоли Оли». Его снимали в российской глубинке, в центре сюжета — пельменный завод. Прочувствовали атмосферу?

— Это было как глоток свежего воздуха! Легкая, смешная комедия, совсем не то, что я обычно играю. (Улыбается.) Съемки в глубинке — это другой ритм, другая энергия. Там люди проще, искреннее, и это чувствуется. Помню, одну из сцен мы снимали в каком-то торговом центре, прыгали на батутах, хохотали как дети. Еще сцена на заводе, где меня кто-то бил — уже не помню кто, но я отыграл на полную. (Смеется.) Это были легкие, яркие моменты, когда вся команда просто кайфовала. Было интересно поработать с Олей Бузовой. Она молодец, реально очень старалась.

— Вы занимаетесь продюсированием. Как вы относитесь к идее приглашать в проект медийных персонажей вроде Ольги Бузовой? Ее знают как телеведущую, участницу реалити-шоу, блогера, но у нее нет актерского образования.

— Почему нет? Если человек тянет роль и привлекает аудиторию. У Оли двадцать четыре миллиона подписчиков, если хотя бы половина ее фолловеров посмотрит фильм — уже успех. Она профессиональна: знает текст, не опаздывает, хорошо работает в кадре. Да, она не оканчивала театральный институт, но кино — это не только про диплом. Я видел талантливых актеров, которые не работают, потому что не смогли пробиться, и тиктокеров, которые снимают свои фильмы с миллионами просмотров. Время меняется, и это круто. Мы с Олей давно знакомы — пересекались на «Ледниковом периоде» и потом на съемках реалити-шоу «Сокровища императора» в Китае. Она большой профессионал, одно удовольствие с ней работать.

— Ваш герой, Вадим, обманывает главную героиню. Вы размышляли о доверии и обмане в отношениях, играя эту роль?

— Ну, в фильме это как игра, как современная сказка. Без плохих героев сказка не работает — будет скучно. Вадим — он не злодей, он харизматичный, обаятельный мошенник, хитрый, но это все гипертрофированно, для сюжета. В жизни я бы так не смог себя вести, для меня доверие — основа. Но играть такого героя было весело. Больше я думал, как сделать Вадима живым, чтобы зритель ему верил, но не ненавидел.

— Скажите, а пельмени вы любите? Для вас это уже не экзотика?

— Пельмени люблю! Не каждый день, но ем с удовольствием. Лео их обожает, так что у нас дома всегда есть запас. (Улыбается.)

— Вы говорили, хорошо, что ваша жена не актриса. Почему?

— Потому что два актера в семье — это драма 24/7. (Смеется.) Актеры любят внимание, и если оба успешны, начинается конкуренция: кто круче, кто главнее. Я видел такие пары. Когда кто-то один звезда, а второй держится в тени, тогда еще ладно, соблюдается баланс. Но опять же, как себя чувствует тот, кто в тени? Вика не из нашей сферы, и для меня это плюс. С ней я могу быть просто собой, а не актером. Это важно — иметь обычную жизнь, а не только кино. Вика красивая, с большим сердцем, классная мама. Очень ее люблю.

— Как поддерживаете романтику после пяти лет брака?

— Романтика — это внимание. Не обязательно дарить дорогие подарки, хотя цветы или совместные путешествия — это всегда в плюс отношениям. Главное — иметь возможность побыть вдвоем, отложить дела. Иногда мы оставляем Лео с бабушкой, идем в ресторан или просто болтаем дома, смотрим кино. Вспоминаем, почему выбрали друг друга. Вика — мой человек, и это чувство надо беречь.

— Дома к вашей профессии относятся с уважением? Если вам нужно подготовиться к роли, дают пространство?

— Да, дома все четко. У меня свой кабинет. Если готовлюсь к роли и дверь закрыта, никто меня не беспокоит. Вика все понимает, Лео, конечно, иногда стучится, но это не катастрофа. (Улыбается.) Они знают, что работа важна, и дают мне время. Но я стараюсь не злоупотреблять — семья важнее.

— Вы часто берете семью на съемки. Тяжело переживаете разлуку?

— Да, скучаю сильно. Если съемки далеко, как, например, в Баку, когда мы снимали «Константинополь», беру их с собой. Лео был в восторге от моего вагончика — там были кровать и туалет. (Смеется.) Для него это как дом на колесах. Но если проект короткий, я летаю домой на выходные. Семья — это моя опора, без них я как без воздуха.

— Берете с собой на съемки какие-то вещи-талисманы, которые позволяют почувствовать связь с семьей?

— Обручальное кольцо (смеется) и иногда игрушку от Лео — он любит мне что-то «подарить» в дорогу. Это как связь с домом.

— Вы живете на две страны. Что для вас сейчас означает дом, корни?

— Вена — город, где я родился. Но дом для меня — это не место, а люди: Вика, Лео, наши близкие. Мы много путешествуем: не только Россия и Австрия, но много других стран. И я считаю себя гражданином мира. Лео тоже — он как губка, везде свой. В садике он быстро нашел друзей, хотя сначала путал немецкий с русским. (Смеется.)

— Есть у вас любимые места в Вене?

— Я люблю Шенбрунн — там такие сады, что можно часами думать. Еще набережная — просто идешь, смотришь на воду, и мысли тоже текут как река. А если совсем уединиться, еду в Тироль, в горы. Там тишина, природа, рассветы — это мое.