Блейк Лайвли родила первенца!
Эдвард Нортон женился
Крис Браун отказался от Рианны
Диджей Грув завел седьмого питомца

Николай Петров: «Чувствую себя… реликтом»

Выдающийся пианист раскрыл душу читателям «РД»

5 октября 2009 20:13
1518
0

Народный артист Советского Союза, профессор Московской консерватории Николай Петров — один из лучших отечественных пианистов. Этот музыкант давно достиг такого статуса, когда люди идут на его имя, независимо от того, что он исполняет на концерте.

Народный артист Советского Союза, профессор Московской консерватории Николай ПЕТРОВ — один из лучших отечественных пианистов. Этот музыкант давно достиг такого статуса, когда люди идут на его имя, независимо от того, что он исполняет на концерте.


И при всех своих регалиях Николай Арнольдович остается человеком общительным, доброжелательным, с активной общественной позицией и принципами, которые не меняются ни при каких властях и режимах.


— Николай Арнольдович, начнем с самого начала. Очень часто детей за музыкальный инструмент усаживают силой. Мама Виктора Третьякова как-то призналась, что будущий скрипач до такой степени не хотел играть, что перерезал струны. А как музыка входила в вашу жизнь?


— Судя по обрывкам ремней, которые даже после смерти моей бабушки находили в складках дивана и иных «тайниках», любовь к прекрасному в меня вбивалась извне. Как все дети, я обожал бегать, плавать, стрелять из рогатки. Я рос своенравным и громким мальчишкой. Мне трудно было усидеть за нелюбимым тогда роялем, он мешал многим приятным развлечениям. Да и в более взрослые годы я никогда не являл собой пример усидчивости.


— Николай Арнольдович, когда состоялся ваш первый концерт?


— Впервые я вышел на сцену в Большом зале консерватории в 1950 году. Это был отчетный концерт Центральной музыкальной школы, где я учился в подготовительном классе. У меня до сих пор где-то хранится программка этого концерта, на котором я играл «Шуточку» Дмитрия Кабалевского. Но считаю, что справедливее отсчитывать юбилейную дату с того момента, когда состоялся мой первый настоящий концерт — с публикой, с продажей билетов и с получением гонорара. А было это летом 1962 года на Рижском взморье, в Летнем театре Юрмалы. Один из знаменитейших патриархов филармонической деятельности, Филипп Шверник, предоставил мне сцену для обыгрывания конкурсной программы. За этот концерт я получил 10 рублей. Я прекрасно помню эту красную бумажку — первые в жизни деньги, заработанные своим трудом.


— Шиллер говорил: «Будь верен мечтам юности». Как вы думаете, если бы 15-летний Коля Петров повстречался с сегодняшним Николаем Арнольдовичем Петровым — был бы разочарован, приятно удивлен или же уверенно сказал: «Я знал, все так и будет»?


— Я не силен в таких метафизических вопросах, и мне сложно сказать, что произошло бы, но меня часто занимает другой вопрос. Вот если бы вернуться лет на 30 назад: повторил бы я те же поступки, которые мне стоили глубочайшего разочарования и в жизни, и в человеческих отношениях? Например, не знаю, совершил бы я снова тот поступок, из-за которого абсолютно осознанно обрек себя на пять лет невыезда за рубеж, когда мне было закрыто все: заграница и Москва, и для выступлений остались только РСФСР и СССР. Тем более, как показала реальность, все мои тогдашние сомнения оказались абсолютно ни на чем не основаны.


— О каких событиях вы говорите?


— Не хочу про это вспоминать, скажу только, что я не послушался Госконцерта. Был уверен: если я поступлю иначе, человек, из-за которого я на это пошел, не подаст мне руки. А он где-то через 15 лет после этих событий… продал меня — сделал это самым холодным и безразличным способом. Поэтому, если бы что-то можно было повернуть назад, вероятно, я некоторые глупости не совершил бы и прожил жизнь значительно легче. А что касается личного — то, безусловно, сделал бы все так же. И женился бы на той же самой жене (хотя, может быть, не женился на первой, потому что это оказалось ошибкой).


«Я наивно полагал, что окружающие ко мне относятся так же, как я к ним»


— У Владимира Познера в Америке вышла книга «Прощание с иллюзиями», наверное, так можно сказать о жизненном пути каждого человека.


— Ой, как это правильно.


— С какими иллюзиями пришлось расстаться вам?


— Самое большое разочарование, это, конечно, люди. Ведь я всегда думал, что окружающие относятся ко мне точно так же, как и я к ним. К сожалению, это сбывается в двух случаях из десяти. Вот, помню, когда стал лауреатом и привез из Америки уникальную по тем временам аппаратуру и роскошные записи, в моей хлебосольной квартире был настоящий проходной двор, у нас всегда был накрыт стол, десятки людей поднимали бокал за мое здоровье, клялись в вечных чувствах. Но жизнь показала, что такие отношения не переносят даже небольшого изменения барометра моего успеха, и из этих сотен людей со мной сейчас остались единицы. К своему великому сожалению, я убедился и в том, что некоторые музыканты, перед которыми я и сейчас преклоняюсь как перед исполнителями мирового масштаба, на поверку оказываются очень слабыми, трусливыми и корыстолюбивыми людьми, которые при перемене направления ветра и в зависимости от собственной выгоды готовы с легкостью изменить свое мнение.


— А с годами не произошло ли разочарования в музыке, не оказалась ли она на самом деле более простой, не такой загадочной и сложной, какой представлялась вам в начале пути?


 — Наоборот, год от года она становится для меня все более интересной, непознанной и таинственной. Я убеждаюсь в том, как важно следовать желаниям автора музыки, как много она теряет из-за небрежности и переходящих из поколения в поколение ошибок исполнителей. Также меня очень печалит и то, что сейчас святые места для любого культурного человека стали продаваться как пучок петрушки на рынке. Например, в наше время кто угодно может «купить» на один вечер Большой зал консерватории. И это как нож в сердце, когда там выступают абсолютно непрофессиональные халтурщики или аферисты. Создали оркестр, состоящий из музыкальных инвалидов… И где у них происходит дебют? Правильно, в Большом зале консерватории. Помню, как несколько лет назад Александр Малинин там пел своих «Господ офицеров». Я прекрасно отношусь к этому певцу и с удовольствием сходил бы на его концерт в зал «Россия», но не в Большой зал. Это все равно, что в храме выступать с канканом.


— Только начинается новый концертный сезон. Каким он у вас будет?


 — Надеюсь, что почти таким же, как три с лишним десятка предыдущих. Помимо абонемента в Большом зале консерватории у меня будут концерты в Москве, в которых я являюсь приглашенным солистом с другими оркестрами, гастроли в России и за ее пределами. В апреле будущего года будет мой уже одиннадцатый фестиваль «Кремль музыкальный». Первый абонемент консерватории состоится в конце октября. Прозвучат два концерта Баха для фортепиано с оркестром.


— В программе вашего абонемента намечено и несколько концертов с пианистом Александром Гиндиным. Вы выступаете с ним уже лет десять, хотя по возрасту он годится вам в сыновья.


 — Меня огорчает, что сейчас умер такой вид общения музыкантов, как совместное музицирование. Раньше, когда не было компакт-дисков, люди собирались и музицировали в два рояля. И были такие дружеские уши рядом, которые могли всегда сказать: «Коля, вот здесь не так, быстровато или резковато». Я очень рад тому, что судьба меня свела с прекрасным молодым пианистом Александром Гиндиным. У нас 35 лет разницы, казалось бы, это достаточно большой мезальянс, но когда мы в первый раз сели за два рояля, я ему сказал: «Саша никаких регалий, мы с тобой в одной и той же бане, все наши значки и ордена остались за этими стенами, поэтому будем друг другу делать замечания, которые считаем нужным». И он оказался в самом лучшем смысле этого слова очень настырным и въедливым партнером, который не дает мне спуску, и мне это очень помогает. Это все равно, что урок со студентами, который обоюдополезен. Потому что, слушая своего студента, преподаватель зачастую понимает не только то, как играть надо, но и то, как играть не надо.


«Живу на Рублевке, новых русских на дух не переношу»


— У вас точно такая же насыщенная жизнь, как и до финансового кризиса. Неужели он вас совсем не коснулся?


— Конечно, коснулся. Некоторые концерты перенеслись, а некоторые отменились. Но тем не менее спрос и на наш с Гиндиным дуэт, да и на меня тоже остается большой. Приглашают много, и, несмотря ни на какой кризис, на вполне приемлемых условиях, потому что ездить просто так мне в свои 66 лет тяжело.


— Распространено представление о пианистах, как о людях, которые по 8—10 часов за роялем. Это о вас?


— Я не из их числа. Я играю столько, сколько мне нужно для того, чтобы освоить сочинения, которые я включил в свой репертуар в текущем сезоне. Но никогда больше трех часов за роялем я не проводил. Убежден, что вопрос не в том, сколько времени просиживать перед инструментом, а в том, как вы занимаетесь. Умный человек за два часа работы может сделать больше, чем бестолковый за все восемь. Недавно мне нужно было подсчитать количество сыгранных мною концертов с оркестром. Я с легкостью прошел 55, потом — 65, чуть напрягшись — 75 и остановился на 84.


— Помню, вы говорили о своем репертуаре: «Я играю то, что люблю, а люблю то, что играю».


— Совершенно верно, я и сегодня от этого слогана не отказываюсь.


— В прошлом году у вас была операция, как вы себя сейчас чувствуете?


— Нормально, это была не настолько уж серьезная операция, чтобы о ней сейчас вспоминать, и все уже давно хорошо.


— Домашние вас поддерживали? Какая у вас дома атмосфера?


— Превосходная, мы живем дружной семьей — с любимой женой, любимой дочкой и любимыми четырьмя котами.


— Именно потому, что вам так хорошо дома, в поселке на Николиной горе, вы не слишком часто появляетесь в Москве?


— И поэтому тоже, а еще потому, что на дорогах такой дикий трафик, что каждый выезд в Москву — это минимум 4—5 часов в пробках. И я из-за этого отказываюсь от многих интересных вещей, премьер, концертов и так далее — просто неохота. Я уже здесь живу, как Илья Муромец, то есть больше чем 30 лет и 3 года, ведь я в 1972 году приобрел эту избушку и с тех пор ни разу в Москве не ночевал. Хотя в городе у меня шикарная квартира. Это наша родовая квартира на Остоженке.


— У этого дома, знаю, не очень простая история.


— Раньше все было запрещено, мы не имели возможности поставить на участок даже нужник, а погреб должен был быть не глубже трех с половиной метров, а если вы делали четыре с половиной, то приходило какое-нибудь рыло из администрации и говорило засыпать на метр, нельзя было провести отопление, расширить площадь, делать пристройки. И, несмотря на это, все-таки мне удалось потихоньку расшириться. И сейчас у нас достаточно большой дом, но сразу же говорю, что ничего общего с каменными джунглями новых русских нет. Это обычный деревянный дом, в котором нет ни джакузи, ни бассейна, ни сауны, ни охраны, ни секретарей.


— Кстати, Николина Гора — одно из самых престижных мест на Рублевке, чувствуете себя своим среди новых русских?


— Нет, я их на дух не переношу. Я живу на Рублевке с начала 70-х годов прошлого века, когда новыми русскими здесь еще и не пахло. Это было тихое чудное место, здесь ходили лоси, кабаны, ежики, белки. Кругом были бескрайние леса, в которых в изобилии росли ягоды и грибы. А лет 15 назад здесь начался настоящий беспредел. Все те коттеджные поселки, которые разрослись как грибы после дождя — это в основном уголовщина. Их появление основано на взятках, попустительстве, нарушении закона, когда леса заражаются всякими жучками, чтобы потом можно было их перевести из категории реликтовых в подлесок, а потом и вырубить. Большинства коттеджей, появившихся и здесь, и на Новой Риге в последние годы, просто не должно быть. Потому что эти леса — легкие Москвы, но по подложным документам и при попустительстве властей под корень вырублены сотни гектаров.


— На Николиной Горе живет очень много интересных людей, например, Сергей Капица.


— Мы с Сережей дружим, он мой сосед.


— Это ваш близкий друг?


— Ну, это мой добрый друг, давайте скажем так. А близких друзей, которым я бесконечно доверял бы, перед которыми раскрывался, как в молодости, осталось совсем мало. Для меня понятия дружбы и ответственности за дружбу значили всегда очень много. Вообще мне кажется, что я могу себя считать в некотором смысле реликтом, потому что для меня существует большое количество ограничений моральных, этических и нравственных. Я не представляю себе, как можно «кинуть» друга, обмануть, не вернуть взятые взаймы деньги.


— И в то же время вы признавались, что хозяйку своего дома, свою жену Ларису, увели из Министерства культуры.


— Увел, каюсь. Нет, не каюсь, наоборот, горд этим. Как-то в Министерстве культуры в одном из кабинетов я встретил чрезвычайно красивую женщину. Я немедленно сделал стойку, потому что понял: здесь есть за что побороться. Мы побеседовали и разошлись. Через некоторое время мы приехали в Кишинев на Декаду российской культуры, и там произошла стремительная любовь. Потом у нас был долгий добрачный роман: ведь и Лариса была замужем, и я женат. И как только мы поженились, я настоял, чтобы она ушла из министерства.


«И ссоримся, и миримся»


— Когда мы общались с вами в прошлый раз, вы говорили, что можете поддержать дочь, чтобы она занималась, чем хочет, а не работала. А сейчас чем она занимается?


— Женя президент моего фонда, ведет все организационные вопросы. А это огромное количество и писем, и различных документов. Так что она молодец.


— Какие между вами взаимоотношения?


— Самые замечательные. Мы с женой очень рады, что наша дочь остается с нами, никуда от нас уезжать не хочет, и мы живем дружной семьей. Если у нее возникают какие-то проблемы, она не бежит куда-то из дома их решать, а обсуждает со своей любимой мамой, а иногда и с папой.


— Сейчас она взрослый, сформировавшийся человек, а когда была юной, маленькой, как вы ее воспитывали?


— Мы никогда не оказывали на нее прессинга, вот кроме разве что занятий на рояле. Это да, было, но, слава богу, она получила полное музыкальное образование. У нее есть диплом, и не один. Она окончила журфак МГУ, а потом спецкурсы английского МГИМО, Женя великолепно знает язык, компьютер знает как свои пять пальцев, печатает вслепую по-английски с такой скоростью, что я глазами следить не успеваю.


— Она ведь еще и Мерзляковку закончила, но, получается, что музыкальное образование ей не пригодилось?


— Почему? Очень пригодилось. Она пишет музыку, пишет стихи, работает с различными группами, это ее такая официальная деятельность. Так что она такая многостаночница.


— Вы ею гордитесь?


— Да, горжусь, считаю, что мы вырастили очень порядочного, честного, красивого и доброго человека.

— Но, наверное, все не так безоблачно, наверняка бывают сложности и проблемы? Тот же переходный возраст, конфликт отцов и детей.


— А куда без проблем-то? И ссоримся, и миримся. Но я могу сказать, что моя дочь даже подростком никогда не пробовала никаких наркотиков, не пьет никакого алкоголя и даже пива. Да и конфликта поколений у нас тоже не было. Господь миловал, никогда дочка не стремилась куда-то убежать из родных стен. Мы создали все условия для того, чтобы ей было хорошо и интересно дома. Когда она увлеклась игрой на бильярде и играла практически профессионально, мы ей сделали бильярдную. Когда она заинтересовалась компьютером, так мы приобрели самую современную технику и все необходимое оборудование. Так что ей дома интересно.


— Балуете, как только можете?


— Нет, не балуем. Я считаю, что отец и муж обязаны содержать и давать возможность своим женщинам получать максимальное удовольствие от жизни. И я считаю, что если жена занимается неинтересной для нее работой за какие-нибудь 10 тысяч рублей, то это позорно для мужа, который не может обеспечить свою супругу. Есть такая формула женской жизни — «три К» — киндер, кюрхен, кирхе (с нем. «дети, кухня, церковь». — «РД»). Конечно, это несколько жестковато, но я считаю, что женщина должна работать, только если эта работа приносит ей удовольствие, почет, славу, а не для того, чтобы свести концы с концами.


 — Вы профессор консерватории, у вас немало уже довольно именитых учеников. Но, насколько мне известно, со своей дочерью вы не занимались. Почему?


 — Вообще профессиональные занятия музыкой со своими детьми, как правило, не приносят положительного результата. Опыт — и не только мой — показывает, что какой бы вы ни были профессионал, если ваш ребенок пошел по вашим стопам, то надо отдать его какому-то другому, постороннему педагогу.


— Что сложнее — воспитывать дочь или заниматься с учениками?


— В этом много общего. Точно так же, как вы несете ответственность за то, как вы воспитали и вырастили своих детей, так настоящий педагог должен нести ответственность за биографии своих учеников, в сущности, посторонних тебе людей, которые вручили свои судьбы в твои руки. К превеликому сожалению, в наше время понятие миссионерства, понятие просветительства, самопожертвования во имя учеников становится химерой. Но так было лет 50—40 назад, когда мы учились.