Блейк Лайвли родила первенца!
Эдвард Нортон женился
Крис Браун отказался от Рианны
Диджей Грув завел седьмого питомца

У зеркала два лица

1 марта 2005 03:00
1269
0

Каждому из нас хоть однажды, да доводилось встретиться в жизни с таким чудом. Я говорю о родных братьях или сестрах, не только не похожих друг на друга, но являющихся антиподами, то есть прямой противоположностью друг другу. Только сделайте одолжение, не сердитесь на меня за малопривлекательное слово «антипод». Оно, может, и неуклюжее, зато бьет не в бровь, а в глаз, потому что речь идет о несходстве, поражающем именно тем, что оно проистекает из родства.

Как, вы до сих пор не поняли, о чем я? Тогда знакомьтесь, родные сестры: гордость и гордыня.

Вера и Андрей никому не сказали о том, что во вторник идут в загс. Родные и друзья сходились во мнении, что они — не пара. При этом каждый имел в виду свое: одни — разницу в возрасте, потому что Вера была старше Андрея, другие — несходство характеров, а третьи — то, что у Веры была собственная, пусть и маленькая квартира в центре Москвы, а у Андрея не было ничего, кроме прописки в подмосковной коммуналке.

Первое время им пришлось держать оборону. Его родители сказали, что не намерены знакомиться со старухой, которая обвела вокруг пальца не знающего жизни молодого человека. А ее родители отказали Андрею от дома, так как не сомневались в том, что он женился не на Вере, а на ее квартире. Вот это-то время они потом вспоминали как золотой сон. Везде вместе, ни ссор, ни размолвок. И от походов в магазин, и от уборки дома, и от прогулок по Москве они получали удовольствие, не могли наговориться, и только когда окружающие поняли, что молодожены не пропадут и без них, их простили.

Между тем судьба уже намеревалась поставить на пути этой славной пары первое препятствие.

Дело в том, что Вера родилась в семье врачей, причем ее родители, оба — кандидаты медицинских наук, были очень разносторонними людьми, театралами, книгочеями и любителями живописи. Вера с отличием окончила юридический факультет МГУ и руководила юридической службой небольшой, но процветающей фирмы.
Знакомство с известными политиками, журналистами, актерами давало повод для многочисленных рассказов, шуток, воспоминаний. Верина жизнь была насыщенной, как воздух в цветочном магазине. Ароматы земли, травы и цветов сливались и кружили голову. Этим головокружением она щедро делилась с мужем. А муж…

Андрей говорил о себе, что он вырос на улице и улица была академией, которую он закончил с блеском. Его мать работала диспетчером на автобазе, а отец, окончив шесть классов деревенской школы в глухом уральском селе, стал каменщиком. В пятницу отец напивался до потери сознания, мать искала его в придорожных канавах, на себе приносила домой, а в субботу напивалась сама, и тогда отец искал ее в дешевых забегаловках.
Воскресный вечер заканчивался дракой почтенной четы. Первые годы жизни Андрея прошли в бараке. Этот барак (вода из колонки, туалет на улице и крысы в коридоре) был самым ярким воспоминанием его детства. В семь лет он начал курить, собирать бутылки и драться. Причем дрался он не на жизнь, а на смерть, без раздумий бросался на противника, который превосходил его весом и ростом, виртуозно метал нож, и все знали, что он ни разу не промахнулся.

Когда Вера с Андреем поженились, он работал водителем и возил директора большого банка. Их знакомство началось с того, что директор банка, которому Вера помогала оформлять какие-то бумаги, попросил своего водителя отвезти ее домой. Веру удивила начитанность этого водителя, а черные глаза запомнились.
Первое время Андрей жадно слушал Верины рассказы, ходил с ней в гости, охотно усвоил семейную привычку по вечерам читать вслух, но Вера понятия не имела о том, что ее муж непрестанно мечтал о том дне, когда она вслух признает, что глава семьи именно он. Женись он на другой женщине, скажем, на официантке из банковского ресторана для VIP-гостей, с которой у него была мимолетная связь, его первенство в семье было бы установлено у выхода из Дворца бракосочетания. Но Вера была женщиной из другой жизни. И официальное коронование пришлось отложить.
Меж тем жить без этого он не мог. Его уязвляло то, что Вера больше знала, больше видела, что она руководила серьезной службой, что его воспринимали лишь в качестве «ее мужа». Причем последнее было всего лишь его умозаключением, но это ничего не меняло. В детстве он усвоил, что в гостях нужно брать с тарелки самое большое яблоко, самый аппетитный кусок мяса, самую красивую конфету: не возьмешь ты, возьмет другой, ничем не лучше, но более проворный и смекалистый. Некому было объяснить, что вежливость требует выдержанности. Да и те, к кому он ходил в гости, такую вежливость сочли бы тупостью.

И мало-помалу Андрей начал борьбу за корону. Вера не обратила никакого внимания на небольшие изменения в поведении мужа. Даже когда стало очевидно, что он все чаще избегает совместных походов в гости, она по-прежнему объясняла это тем, что Андрей устает на работе.
Кстати, о работе. После долгих и мучительных раздумий он ушел из банка и организовал строительную фирму. У Веры это не вызвало восторга. Во-первых, у мужа не было никакого опыта ведения такого рода дел, а во-вторых, им хватало денег и она боялась, что на деньгах Андрей может поскользнуться. Но остановить его было невозможно. Очень скоро дела фирмы пошли в гору. Андрей стал зарабатывать больше Веры. И он решил, что пора.


Собакам на смех

Кто бы мог подумать, что все начнется с ботинок. Вера, чистюля и аккуратистка, изо дня в день старалась приучить мужа чистить обувь. Дело шло ни шатко ни валко, и в один прекрасный момент она сама вычистила до блеска его новые английские башмаки. Ну, а что? Брюки утюжила она, рубашки — тоже, какая уж разница, лишь бы муж хорошо выглядел.
И вдруг он сказал приятелю, который рассыпался в комплиментах по поводу того, как жена за ним следит: «А что ты хочешь, она мне и обувь чистит». У Веры просто в глазах потемнело. Андрей сделал особое ударение на слове «она». И она поняла, что для него это был способ унизить ее. Один из многих.
Всмотревшись внимательней в их с Андреем жизнь, она обнаружила множество мелких трещин на некогда прекрасном сосуде. Вместе пойти в магазин? Нет, иначе все увидят, что он несет сумки — как прислуга. Помочь убрать квартиру? «Я не хочу, но я и тебя не заставляю. Ты моешь пол, потому что тебе этого хочется, запомни».
Раньше, услышав незнакомую фамилию или название книги, он спрашивал у Веры, стоит ли ее читать, и жадно выслушивал ее мнение — теперь он грубо прерывал ее при малейшем поползновении рассказать «что-нибудь этакое». Он дал ей понять, что все, что нужно, он знает и без нее. За несколько лет он не прочел ни одной книги. Вероятно, это далось ему с трудом, но как-то он должен был ей доказать, что все делает не так, как хочет она. Дело дошло до анекдота. Однажды они зашли в магазин, чтобы купить ему куртку. Ему всегда шел синий цвет. Андрей стал примерять черную куртку.

— Тебе нравится? — спросил он жену.
— Нет, — сказала она.
— Заверните, — закричал он продавцу, — мы берем эту!
И дело было не в куртке, а в том, какой восторг, какое упоение светились в его глазах.

Говорят, убогая гордость черту потеха. И какая потеха! Тут тебе и куртка назло, тут тебе и собачий корм. Ну, история с кормом случилась уже на излете их совместной жизни. Она просто не могла не случиться. Вера хорошо знала английский язык. Настал день, когда Андрея стало раздражать и это, как очередное доказательство его унижения. К месту и не к месту он давал жене понять, что тоже может прочесть любую надпись на упаковке иноземного товара.
Как-то Вера попросила его купить чего-нибудь к ужину. Андрей заехал в супермаркет и дома с удовольствием объяснил жене, что не дурей других, вот, купил французский сыр, салат из мидий и дорогие немецкие консервы из нескольких видов мяса. Вера всмотрелась в этикетку и расхохоталась: «Да это же собачий корм!»
Сначала он стал мертвенно-бледным — еще бы, стерпеть такое надругательство. Ну и что, он просто взял на полке не ту банку, а она, конечно, подумала, что он не разобрался, он ведь не умеет читать по-иностранному, она просто намеренно унижает его. Он хлопнул дверью и вернулся домой только через два дня.

— Я думаю, тебе стоило бы попросить у меня прощения, — сказал он Вере.
— А я думаю, что нам пора разводиться, — ответила она…

Интересно, что слова «гордый» и, стало быть, «гордыня» существуют в нашем языке почти тысячу лет. Это значит, что и тысячу лет назад, на заре цивилизации, человечество уже знало эту болезнь. Выходит, еще не существовало водопровода, зубных щеток, еще не изобрели книгопечатание, а гордость уже была. Причем если копнуть поглубже, на самом дне истории обозначения этого понятия обнаружится слово «изнурять», истинный прародитель слова «гордость».
Живем и не знаем, но чувствуем (тут вообще слова не обязательны), что наслаждение собой всегда происходит за счет изнурения других людей. Самолюбование не имеет никакого отношения к драгоценностям человеческого духа, зато имеет, очевидно, отношение к истории ядов. И мудрое человечес-тво, изобретя порох, шоколад и телефон, так и не нашло противоядия против наслаждения собой, тяжкой болезни, которая требует жертв…


Судьба-индейка

Да, Николай и Ирина познакомились на работе. Завертелся классический служебный роман, особенность которого состояла лишь в том, что это не был роман начальника и подчиненного. Оба они были обычными наемными работниками и свое производство организовали, уже будучи мужем и женой. Хотя нет, стоп. Тут потребуется точность.

Ирина со своим первым мужем развелась, а вот Николай формально состоял в браке с первой женой, матерью двух его дочерей, хотя с Ириной они прожили вместе вдвое дольше — целых пятнадцать лет. Их совместная жизнь начиналась втайне от чужих глаз, жена Николая следила за ним, подслушивала разговоры по телефону и караулила у проходной кондитерской фабрики, где ее муж и познакомился с соперницей.
Да кто же может укараулить резвого Амура с легким колчаном, полным стрел? Стрелы летят куда хотят, пронзают насквозь, и карауль хоть до второго пришествия, чему быть, того не миновать. Сначала Ирина с Николаем снимали комнату, очень бедствовали, потом безысходность подтолкнула их к авантюре: они влезли в долги, сняли подвал и начали печь пироги. Пироги оказались сладкими, вскоре спрос превысил предложение, и так случилось, что крошечное предприятие принесло его создателям удачу. Купили большую квартиру, хорошую машину, построили дачу, стали ездить в Крым, а потом даже и за границу, словом, не зря мучились, и жизнь улыбнулась им за это до ушей.

Правда, подруги говорили Ирине, что для полной идиллии им катастрофически не хватает общих детей. Но общих детей они заводить не рискнули. У Николая было двое, у Ирины подрастал сын, куда ж еще? Все одеты, обуты, никто не в обиде, пироги летят из печки, как ласточки.

Никто не в обиде? А первая жена Николая? Про нее забыли, а зря. Это ведь она умолила его не расторгать брак. Ну какая уж ему разница? Живет-то он с кем хочет, а ей вроде утешение. Ну, он уступил. Ирина первое время спрашивала, напоминала, но ведь неловко. Выходило, что для нее главное — печать в паспорте. Нет так нет. Там видно будет.

И тут судьба послала Ирине вестника. Худенькую, невзрачную девочку из украинской деревни, прибывшую в Москву в поисках заработка. Николай взял ее на место запившей уборщицы, девочка стала работать за троих, и это тронуло Ирину, напомнило ей, как когда-то сама она боролась за место под солнцем. И они с Николаем решили взять девушку к себе. На время, пока та не встанет на ноги. Уж очень дорого стоит в Москве жилье для таких бедолаг, как безответная Оксана, а у нее отец заболел, и все деньги она отправляла домой — на что снимать угол?

— Ну ты даешь! — сокрушались Ирины подруги. — Пригрела змею, она тебе еще покажет. У тебя муж в самом соку, а ты привела домой молоденькую, на себя-то давно в зеркало смотрела?

Давно, да и на что там смотреть? Года идут, смотри не смотри. А Оксану она полюбила, она оказалась беззлобной, неприхотливой и как могла билась за свое будущее.

В последний день февраля у Оксаны был день рождения. Она рассказала Ирине с Николаем, что в действительности это дело темное, потому что мама хорошо помнит, что на свет Оксана появилась за несколько минут до наступления другого дня. А другой день был 29 февраля. Решили не оставлять ребенка без ежегодного праздника и вписали в свидетельство о рождении те несколько минут…
Ирина купила ей красивую куртку, торт испекли накануне, на нем сидела толстая птица с глазами-изюминами, а подпись гласила, что эта птица и есть судьба-индейка, мол, ее можно поймать и слопать, не вешай нос. А дома Иру встретил Николай, который сообщил, что Оксана собрала сумку и уехала, сказав, что она и так злоупотребила их гостеприимством.

Утром Оксана примеряла куртку, вертелась в магазине перед зеркалом, смеялась — и тут на тебе. Ну никак не складывались кусочки событий в понятную, стройную картину.

Ирина объехала всех Оксаниных подружек, и дело близилось к полуночи, когда она догадалась, что Оксана ночует в подсобке кондитерской. Там она ее и нашла. Там Оксана и рассказала Ирине, почему сбежала. Все, как всегда, оказалось очень просто.

Николай стал за ней ухаживать. Когда в один прекрасный день дело дошло до решительных действий и Оксане пришлось его ударить, Николай в порыве бешенства выпалил: «Зачем ты жалеешь эту дуру? Я пятнадцать лет живу на два дома, так долго морочу ей голову, что некогда в суд сходить, получить свидетельство о расторжении брака, а она всему верит, ничего вокруг себя не видит. Таких растяп грех не обмануть, а ты строишь из себя благородную…»

Выходит, не пришли судьба Оксану, так Ирина ничего бы и не узнала. А выяснилось много интересного. Оказалось, что мука и масло, за которыми Николай якобы ездил в Тверскую область, продавались в нескольких шагах от их цеха, а эти два дня он проводил у своей первой жены.
Ежегодные встречи с одноклас-сниками в городе Ржеве на самом деле были семейными поездками в санаторий — в крымский, неподалеку от того места, где они с Ириной снимали во время отпуска дом. Он купил жене машину, мебель, такое же кольцо, какое подарил Ирине к юбилею. Но выбирать между ними он не собирался: ему нравилось обманывать одну и обнадеживать другую. А тут появилась третья дурочка, оборванка с Украины. Почему бы не добавить новую пряность в привычное блюдо? Кто же знал, что эта пряность окажется такой острой!

Оксана сказала Ирине, что ей никто никогда не помогал, а кто обещал помочь, обязательно обманывал. И Ирина доверчивость заставила ее по-другому взглянуть на мир, казавшийся ей полным зла.

Но нет на свете человека, которому хочется знать правду. Что от нее толку, чего за ней охотиться? Ирине трудно было не тогда, когда она осталась одна с ребенком, когда они с Николаем ютились по квартирам и три раза в день ели макароны. Трудней всего оказалось сейчас, когда требовалось поверить, что предательство может быть и таким, как показывают в кино.

Прошло еще немало дней, прежде чем она поняла, что Николай, пятнадцать лет живший с двумя женщинами, испытывает вовсе не раскаяние, а досаду от того, что все выплыло наружу из-за этой девчонки, которая сунула нос не в свое дело.

И когда Ирина это поняла, она взяла сына и уехала. А квартира? А дача? А машина? Знаете, бывает так — легче идти без поклажи. Вот она и ушла налегке. Гордыня заела? Как легко люди путаются в словах. А ее сестра гордость смолчит, стерпит — раз слова так похожи друг на друга, пусть люди сами разбираются.

Если бы спросили меня, я бы предпочла уйти на другую дорогу, по которой никогда не ходят гордость с гордыней, а идет не спеша чувство собственного достоинства, похожее… Хотите знать, на кого? На воробья. Он хоть и мал, и красотой не блещет, а живет только там, где хочет. Вы ведь, наверное, знаете, что есть на свете города, в которых отроду не водились воробьи.


На миллиметр от истины

Есть у Честертона знаменитое эссе, которое называется «Если бы мне дали прочитать одну проповедь». Оказывается, он говорил бы о гордыне, потому что «все зло началось с притязания на первенство».

Это очень короткое эссе, и мне не доводилось читать ничего чище и добрей. Оказывается, самое главное все же можно сказать немногими простыми словами. Конечно, истории, которыми полна жизнь, поучительны сами по себе, но так как они происходят с нами, нам неохота доверять столь запросто добытой мудрости. Честертон, который любил и уважал людей, догадался об этом и написал эти пять страниц, чтобы людям было из чего выбирать.

«Все мы знаем, что есть на свете самоупоение — штука куда более неприятная, чем самокопание… Человек, одержимый им, совершает сотни поступков по воле одной только страс-ти — снедающего тщеславия. Он грус-тит и смеется, хвастает и скромничает… только для того, чтобы, упаси боже, не забыли восхититься его драгоценной особой. Я всегда удивляюсь: как это в наше время, когда столько болтают о психологии и социологии — словом, о сотнях вещей, которые проходят на миллиметр от истины и никогда не попадают в цель, — как же в наше время так мало знают о душевном недуге, отравляющем чуть ли ни каждую семью, чуть ли ни каждый кружок друзей?»

И дальше этот человек пишет: «…я бы прежде всего сказал моим слушателям, чтобы они не наслаждались собой… Пусть наслаждаются чем угодно, только не собой. Люди способны к радости до тех пор, пока они воспринимают что-нибудь, кроме себя, и удивляются, и благодарят. Пока это от них не ушло, они не утратят тот дар, который есть у всех нас в детстве, а взрослым дает спокойствие и силу. Но стоит им решить, будто они сами выше всего, что может предложить им жизнь, всеразъедающая скука овладеет ими…»

Знаете, лучше поужинать собачьими консервами, чем проснуться в городе, который покинули воробьи. Привет семье, особенно сестрам…